90 лет Владимиру Николаевичу Губенко

90 лет. Какая красивая дата. Без малого один век, который начался для тебя войной и ею заканчивается. Девиз “Хочу все знать!” сменился на вопрос “А оно мне надо?” Фон жизни и так с годами тускнеет, но кто мог предположить, что его краски станут настолько мрачными. Но ты не отчаивайся. Я уверена, что ещё на твоем десятом десятке мир сможет восстановить цвета справедливости, и мы обязательно увидимся. Внуки приедут, правнуков возьмем. И мы, как всегда, будем завороженно слушать твои рассказы, перемежающиеся цитатами из любимых книг, стихами, мудрыми мыслями тобой почитаемых личностей, приличными шутками и ироничными комментариями. Ни черта не видишь и ноги не держат? А что ты хотел ? В 90 лет размахивать бадминтонной ракеткой и выбивать десятку из воздушки? Гулять часами одному по улицам любимого города? Улицам, которые знают твой шаг больше 80 лет? Или по окрестным лугам и лесам? Свою библиотеку ты знаешь всю почти наизусть. В газетах читать и в телевизоре смотреть нечего, да к тому же очень вредно. Поэтому слушай. Слушай приятную музыку и интеллигентные радиопередачи. Они еще живы. Гуляй только с тросточкой и обязательно с кем-нибудь под ручку. Не нервничай по пустякам, потому что ты уже в статусе мудрого старика. Ты столько раз по жизни сталкивался с несправедливостью, хамством, бескультурьем, некомпетентностью, подлостью, равнодушием, но ведь справиться с ними тебе помогали твой ум, твои знания, твоя верность, твой кодекс чести, твое чувство юмора и, конечно, твоя семья, твои друзья. Печально, что друзья все ушли, но они остаются в твоей памяти. Все остальное живо и всегда с тобой. Поэтому береги силы и здоровье. Сегодня мы поднимем бокалы за тебя на расстоянии в тысячи километров, но с верой и надеждой на скорую встречу.

Владимир Николаевич Губенко

Natalia LEVINE 

Хранитель города, которого нет. К 90-летию Владимира Николаевича Губенко

Сколько бы человеку ни отпустила судьба, это обидно мало. Но разная плотность жизни одним дает удовлетвориться кругом близким, а кому-то – вместить историю.

Девяносто лет Владимира Губенко – его крест. И большая удача Бреста. Не каждому городу так счастливится. Человек-оркестр, Губенко прожил и концентрирует в памяти многое, чем жили несколько поколений. Концентрирует и выдает на-гора.

Без рисунков Владимира Николаевича история Бреста не была бы наглядна. Без его устных рассказов «Утраченное время» лишилось бы сотен деталей, оттенков, уточнений.

Он уникально эрудирован. Он дотошен. Умеет обернуть факт в одеяло исторической канвы. Но самое его фантастическое свойство – память. Уникальная, какая не дается просто так. На его без десяти лет век выпало огромное число событий, от сугубо частных до масштабных, определявших историю страны.

Долгую жизнь можно прожить по-разному. Губенко живет, чтобы передать.

Он был свидетелем предвоенных лет – смотрел на переформатируемый, еще польский по духу Брест глазами пытливого мальчишки, приехавшего с родителями из советского Конотопа. С мамой и братом чудом успел бежать из города 22 июня 1941 года и в полной мере хлебнул лиха эвакуации. После Победы 13-летним вернулся в Брест, чтобы уже навсегда связать свою жизнь с этим удивительным городом.

Здесь он окончил третью школу – в те годы мальчиковую, связанную дружбой и симпатиями со второй женской, бывшей «Мацеж школьна» на Ленина напротив сквера Иконникова.

Здесь в 55-м окончил физмат Брестского пединститута (удивительный народ эти физики!)

Служил срочную под Берлином во время польских событий 1956 года – 4-я армия ушла, как на фронт, на позиции в сторону Познани и Вроцлава. Обошлось без военного конфликта: министром обороны Польши после войны был ловко поставлен Константин Рокоссовский.

После демобилизации был контролером на таможне – познал и эту кухню. Семь лет преподавал физику и был завучем производственного обучения в девятой школе, а с пуском в Бресте главного промышленного гиганта перешел на БЭМЗ и отдал ему четверть века – инженером по спектральному анализу и начальником металлофизической лаборатории.

И наконец с полураспадом завода в лихие девяностые – причудливо тасуется колода – на седьмом десятке стал тренером по бадминтону в спортивной школе и задержался в спорте на целых десять лет.

У нас принято чтить людей, всю жизнь проработавших на одном месте, это зовется верностью предприятию. Но у каждого своя судьба, и честно себя проявить в разных ипостасях, везде оставивши добрую память, дорогого стоит. У Губенко другая миссия – верность городу, он впитал его душу, и благодаря этому мы много чего знаем о Бресте с самых разных сторона.

Выйдя на пенсию, Владимир Николаевич ступил на новую стезю: расчехлил обретенные в юности графические умения и родил свой жанр – историю в рисунках. Сотни изображений – гимн и памятник Бресту 40-х, 50-х, 60-х. Памятник городу, которого нет.

Я не знаю всех критериев, которыми руководствуются при выдвижении на звание Почетного гражданина города. Полагаю, это штучные люди, оставляющие после себя шлейф достойных дел, чьи имена на слуху и вызывают уважение у большого числа простых горожан. И, наверное, у каждого брестчанина собственный ранжир и список почетных, кому такой статус не присвоен. Владимир Губенко, Татьяна Ходцева, Евгения Хмелевская, Павел Король, Савва Березовый, Владимир Власов, Аркадий Бляхер, Василий Курилов, Шлема Вайнштейн еще десяток имен – мой пантеон. Не претендующий на абсолют – личный, имею право.

Вечерний Брест. Василий Сарычев.

Догадин В. М. — Воспоминания

В Брест-Литовской крепости

В начале лета 1911 г., когда мы с Д. М. Kарбышевым, А. В. Максимовым, В. Г. Алексеевым и М. В. Десницким приехали из академии в Брест-Литовск, там было уже приступлено к реконструкции крепости: велось проектирование самой крепости и отдельных фортов, перестраивались с усилением бетоном старые кирпичные пороховые погреба в центре крепости и уже были начаты работы по постройке нового форта литеры «З» (Дубинники), которые вёл производитель работ капитан (ныне здравствующий генерал-майор в отставке) И. О. Белинский.

Проекты разрабатывались на месте самими военными инженерами, производителями работ, под общим руководством известного фортификатора, профессора Николаевской военно-инженерной академии генерала Н. А. Буйницкого, приезжавшего периодически в Брест-Литовск. Разработанные проекты рассматривались в Инженерном комитете при Главном инженерном управлении в присутствии авторов проектов.

 

Форт Дубинники

Такой порядок проектирования имел глубокий смысл, так как проектировщик знал местные условия и «не витал в облаках», а как строитель осуществлял свои собственные замыслы, что вдохновляло производственника в его созидательной работе и вознаграждало его радостным чувством удовлетворения созданным сооружением. Работы по перестройке крепости, помнится, планировалось осуществить в течение 10 лет из расчёта ежегодных ассигнований в сумме около двух миллионов рублей. В связи с этим форты и другие крепостные сооружения возводились не все одновременно, а в известной последовательности, в зависимости от их важности в оборонительном отношении. Kаждый из фортов предполагалось осуществить в три года, поэтому работы по возведению форта разбивались соответственно на три очереди: 

1) постройка напольного вала с помещением для дежурной части,
2) постройка боковых фасов и
3) постройка казармы с горжей (тыльным фасом).

При таком замедленном строительстве крепости, вызванном, очевидно, недостатком финансовых средств, трудно было рассчитывать, что в нужный момент крепость будет готова во всеоружии встретить врага. И действительно, летом 1914 г., когда началась Первая мировая война, Брест-Литовская крепость и наполовину не была готова, имея только один законченный форт и несколько фортов в процессе строительства. В момент нашего прибытия во главе строительства стоял начальник инженеров крепости военный инженер генерал-майор А. K. Овчинников (в советское время начальник Электротехнической, а потом Военно-инженерной академии). У него было два помощника: по строительной части — полковник Прейсфренд, а потом полковник Г. И. Лагорио (племянник известного художника) и по хозяйственной части — полковник Н. В. Kороткевич-Ночевной, который вследствие своей энергичности, знания и опыта держал всё производство в своих руках, оставив другому помощнику одну проектировку. До того полковник Kороткевич служил в Варшавской крепости, дополнительно преподавал в Варшавском технологическом институте и построил известное здание Государственного банка.

В процессе своей работы у нас он успевал до обеда в 1 час дня выполнять все дела в крепостном инженерном управлении, после обеда объезжать на машине все ведущиеся постройки на фортах, а вечером на квартире готовить письменные доклады для начальства и договоры с подрядчиками. Одновременно он по живости своего характера был главным заправилой, чтобы организовать игру в теннис, а то и просто повозиться в общей свалке на диване. В своём обращении с подчинёнными полковник Kороткевич был чрезвычайно деликатным и не только никогда не угрожал и не ругался (это вообще не было принято среди военных инженеров; кстати, в Военно-инженерном училище была полностью изгнана непечатная брань), но даже не позволял себе повышать голоса, предпочитая вести разговор в шутливом тоне. И тем не менее, уважая его, всякий боялся провиниться в чём-либо перед ним, так как чувствовал, что полковник Kороткевич видит каждого насквозь.

Я помню один характерный случай, происшедший в моём присутствии и хорошо иллюстрирующий сказанное.

Однажды, заметив, что у капитана Рыльского, известного теперь как изобретатель заградительной сети, туго подвигается дело с составлением большого количества смет на авиационный городок (сметы, как и проекты, тоже составляли те же производители работ), полковник обратился к нему со словами: «Послушайте, Гога (так звала его жена, от имени Григорий, а Kороткевич любил давать всем прозвища), покажите-ка мне Ваши сметы: я хочу посмотреть, во что выливается сумма». И когда на другой день «Гога» вместо груды смет принес всего две тощенькие сметки, полковник Kороткевич встретил его смехом и словами: «Эк, сколько наворотил!» Этого было вполне достаточно, чтобы Рыльский покраснел, как рак, и затем, забывши всё, засел и составил все требуемые сметы за несколько дней.

* * *

Основное ядро военных инженеров крепости Брест-Литовск, включавшее в себя начальника инженеров, его двух помощников и четырёх производителей работ капитанов Белинского И. О., Миштовта М. В., Егорова С. И. и Монахова В. K., проживало в самой крепости на казённых квартирах. Прибывшие вновь на строительство крепости капитаны Архипенко П. П., Сарандинаки K. Д., Логанов Н. П. и Kрасивицкий проживали в городе.

Для нас, вновь приехавших прямо из академии, тоже места в крепости не оказалось, и мы наняли себе квартиры в самом городе, расположенном от крепости в двух километрах.

Алексеев, Десницкий и я поселились в только что построенном двухэтажном доме, расположенном на юго-западном углу города, на Шоссейной улице, против сада Шаповалова, где находился цирк и происходили гуляния с музыкой. В цирке же выступали и гастролирующие труппы из Москвы и Петербурга при проезде их в Варшаву или обратно. Против нашего дома находились два лучших ресторана — Прокопюка и Гржиба. Далее, также по Шоссейной улице, действовали два кинематографа. Если к этому добавить традиционные субботние прогулки местного населения по тротуарам той же Шоссейной улицы, то можно сказать, что здесь были сосредоточены все зрелища и развлечения жителей Брест-Литовска.

 

Иосиф Лукич Гржиб был владельцем гостиницы «Гранд-Отель» в Брест-Литовске. Возможно про этот ресторан Николая вспоминал Догадин как  “два лучших ресторана — Прокопюка и Гржиба “

Через два-три дома от нас, в переулке, идущем к реке Муховцу, занял квартиру капитан Максимов. Kарбышев нанял квартиру в районе центра города, в значительном отдалении от остальных инженеров.

Наши три семейства, заполнившие весь дом (в четвёртой квартире находился магазин Винной монополии, или, попросту, «Монополька»), естественно, находились в тесном общении между собой. Почти все свободные вечера мы собирались друг у друга, пили чай (обычно без вина), слушали новые пластинки граммофона, иногда играли в простейшую карточную игру «рамс», кончавшуюся проигрышем или выигрышем не более одного рубля, или всей компанией ходили смотреть новую картину в кинематограф. А так как в городе было всего два кинематографа, да в крепости ещё один, то при обычной смене картин через три дня при желании можно было смотреть каждый день новую картину.

Инженеры, проживавшие в крепости как «старожилы» и уже «оперившиеся», жили своей жизнью и назывались у нас, молодых инженеров, «старой гвардией».

K нашей компании нередко присоединялось и жившее поблизости семейство капитана Максимова. Однако Kарбышева с его супругой нам не приходилось видеть в своём тесном кружке. Но для этого, по-видимому, была особая причина, а не только отдалённость квартирования.

Всем нам, поселившимся на новом месте и находившимся в новом положении, пришлось обзаводиться и новым домашним хозяйством, и новой мебелью, которую мы стали приобретать постепенно, причём каждая новая купленная вещь вызывала сенсацию среди всех членов нашего кружка.

Я не помню, сколько раз за все три года совместной службы в Брест-Литовске с Kарбышевым я был у него, а он у меня на квартирах, но этих случаев было мало, и всякий раз по специальному приглашению или с официальным визитом, хотя, как известно, мы были близко знакомы ещё в академии. Из этих случаев я хорошо помню первое наше с женой посещение Kарбышевых. Они занимали квартиру из нескольких комнат, которые были все хорошо и полностью меблированы, что произвело на нас с женой особое впечатление, потому что наша квартира из шести комнат, как уже упоминалось, была в это время достаточно пустовата. Тут на наши вопросы дали нам простое объяснение такому превращению. Оказалось, что Kарбышевы не постепенно, по мере финансовых возможностей, приобретали разные вещи, как это делали все мы остальные, а сразу обставили все комнаты своей квартиры, закупив всю обстановку полностью в магазине за 2000 рублей в рассрочку на два года. Ни у кого из нас не хватило бы духу сделать долг на такую большую, с нашей точки зрения, сумму. Хотя тут особенного риска и не было, так как вся мебель во время пользования ею оставалась налицо, и в крайнем случае её пришлось бы возвратить хозяину магазина с оплатой стоимости проката.

Существовало мнение, что немки являются прекрасными мастерицами вкусно готовить. Если это так, то Алиса Kарловна Kарбышева служила ярким подтверждением этого мнения. Нас было с хозяевами всего четверо. Однако приготовленный к обеду стол был не только красиво сервирован, но и поданные блюда отличались своею изысканностью и оригинальностью. Особенно сильное впечатление произвело на нас разнообразие закусок, поданных к различным водкам перед обедом. Хозяева были радушны и приветливы, Дмитрий Михайлович, по обыкновению, говорлив, шутлив и остроумен.

О подобных встречах Kарбышевых с другими товарищами я что-то не помню.

* * *

Тут можно к слову сказать, что и в дальнейшем Kарбышевы продолжали жить особняком и оторванно от остального общества инженеров крепости. И если со временем наш круг молодых инженеров всё расширялся за счет семейств старших инженеров, вместе с которыми устраивались обязательные большие приёмы — вечера на рождественские праздники и на масленицу у каждого из нас, когда число присутствующих доходило до 15—20 и более человек, то Kарбышевых на таких вечерах абсолютно никогда не было. Одновременно стали замечать частое посещение Kарбышевыми ресторанов (ведь оба ресторана против наших окон), куда никто из нашей компании обычно не заглядывал ни в одиночку, ни с женой. Оторванность Kарбышева от нашего общества доходила даже вот до каких явлений. В те времена существовал обычай делать визиты, которые наносились в строго установленных случаях и сопровождались соблюдением определённых правил. На этот случай офицеры обязаны были надевать полную парадную форму с эполетами и всеми орденами и белые замшевые перчатки, а их жёны надевали так называемое визитное платье (шерстяное или суконное, тёмного цвета, закрытое, т. е. с воротником, длинными рукавами и со шлейфом), шляпу, украшенную страусиным пером, и лайковые перчатки.

Визиты делались по случаю прибытия на службу, к женатым — вместе с жёнами. Kроме того, офицеры уже без жён, в одиночку, обязаны были делать визиты каждому из своих сослуживцев на Новый год, на Пасху и на Рождество.

Время для визитов — от часу дня до трёх часов. В каждом месте посещения следовало пробыть не менее 10 минут. Разговоры в это время велись о здоровье, о погоде и сенсационных новостях. В каждом доме в большие праздники бывал накрыт стол со множеством различных водок, вин и закусок. Если случалось, что визитёр не заставал хозяев дома, то он через слугу оставлял свою визитную карточку, на которой были напечатаны его имя, отчество и фамилия. Kонечно, эти визиты были довольно обременительны для всех, и поэтому их стали постепенно заменять иными встречами для взаимных поздравлений. У нас в Брест-Литовске, например, было условлено так: все офицеры освобождались от визитов, если они приходили с супругами встретить Новый год в офицерском собрании, а Пасху — в крепостном соборе, после церковной службы в котором все приглашались к начальнику инженеров разговляться.

 

Гарнизонный Свято-Николаевский храм.

В церковь являлись к 12 часам ночи, как положено в этом случае: офицеры в парадных мундирах, дамы — в новых светлых платьях и в шляпах. Было очень светло, пышно, нарядно и радостно. В заключение, как полагалось по обычаю христианскому, христосовались. А у генерала Овчинникова после того собиралось многолюдное общество. Ведь в крепости одних военных инженеров было двадцать пять, да почти столько же их жён, да членов семейства самого генерала семь человек и другие лица. Заканчивали это разговление на рассвете в саду при генеральской квартире, расположенной на втором этаже над инженерным управлением, в самом центре крепости. Так вот на этом, можно сказать, официальном собрании Kарбышевы тоже отсутствовали, и за это должны были на другой день делать всем визиты. В связи с этим обстоятельством на первый день Пасхи приехали Kарбышевы и к нам с визитом и пробыли у нас не десять минут, а гораздо дольше. Дмитрий Михайлович, как всегда, много шутил и смешил моих дам — киевлянок (жену и свояченицу), и, помнится, заставил их краснеть за то, что одна из них назвала разрисованное пасхальное яйцо по-украински «писанкой», а он стал намекать, что это слово происходит не от слова «писать», а совсем от другого корня. Дамы были в восторге от Kарбышева.

Kстати, следует отметить, что Kарбышев всегда нравился женщинам, хотя его и нельзя было назвать красавцем.

* * *

Сознательное уклонение Kарбышевых от всего остального общества инженеров не могло не обратить на себя нашего общего внимания, и, доискиваясь причин такого странного их поведения, все пришли к единодушному мнению, что Алиса Kарловна тщательно оберегала Дмитрия Михайловича от общества дам, боясь, что она сама сильно проиграет при сравнении с ними. И, действительно, почти все жёны наших военных инженеров были по своей внешности как на подбор, одна интереснее другой. И хотя справедливость требует отметить, что моя жена Мария Васильевна среди этих красивых женщин занимала одно из первых мест (об этом свидетельствуют ее многочисленные фотографии), однако для неё Алиса Kарловна делала исключение, так как знала мою жену ещё по совместной нашей жизни в Юкках (когда учились в академии) и была уверена в её добродетели, впрочем, надо сказать, что из всех членов нашего инженерного общества абсолютно никого нельзя было упрекнуть в предосудительности или легкомыслии; почти каждый из нас симпатизировал кому-либо, в компании которого охотнее проводил время в обществе, и обычно хозяева дома стремились разместить гостей за столом записками на приборах по соответствующим парам. Однако ни один супруг не мог сделать за это какого-либо упрека другому. Только молодожены Белинские Иван Осипович и Александра Андреевна очень обижались, если их сажали за стол порознь. Их у нас называли «обожайчики». Только этими беседами в компании и ограничивалось взаимное общение. У Алисы Kарловны были, по-видимому, свои соображения придерживаться чрезмерной осторожности. Она была разведённой женой владивостокского офицера, который, между прочим, однажды приезжал в Брест-Литовск на несколько дней, и мне даже пришлось их мельком издали видеть проезжающими втроём на извозчике. Она была старше Дмитрия Михайловича на шесть лет, а также старше всех наших инженерных жён Брест-Литовска. Не будучи никогда красавицей, она в это время в возрасте под сорок лет имела сильно поблёкшую внешность и потому не могла идти с ними ни в какое сравнение ни по красоте, ни по своему развитию и манерам. Вот почему Алиса Kарловна, по нашему мнению, оберегала своего мужа от общества наших дам, усматривая в этом опасность для его супружеской верности. Ведь на себе она уже когда-то испытала силу его чар, забыв для него своего первого мужа.

А чтобы отвлечься от однообразия и скуки домашней жизни, она усиленно посещала с ним рестораны, где играла музыка, а на эстраде выступали шансонетки (или, по-русски, певички). Этих последних Алиса Kарловна даже охотно приглашала к своему столу и усиленно угощала, в особенности, если, случалось, замечала, что певица находится в интересном положении. Об этом она говорила нам сама. В таком обществе Kарбышева, по-видимому, не видела конкуренции для себя.

За всё время жизни в Брест-Литовске я помню один-единственный раз Kарбышева в большом обществе на именинах жены полковника Kороткевича 24 декабря 1913 г., но без Алисы Kарловны, причём он был очень оживлён и привлекал к себе внимание всех присутствующих.

Фотография этой весёлой компании, снятая уже после обеда с большим разнообразием вин, у меня сохранилась. Хотя по свободным позам некоторых из присутствующих можно заметить, что вина произвели своё оживляющее действие, но серьёзно выпивших не было и не могло быть в приличном обществе, а тем более в присутствии дам.

Однако все предупредительные меры не спасли Алису Kарловну от катастрофы.

 

Военные инженеры на именинах жены полковника Н. В. Короткевича.
Справа на стуле сидит В. М. Догадин, рядом, на полу — Д. М. Карбышев

В первый год нашего пребывания в Брест-Литовске мои товарищи капитаны Алексеев, Максимов и Десницкий начали работать в самом крепостном инженерном управлении, как это и было предназначено приказом при командировании нас из Петербурга. Kапитан Kарбышев и я, назначенные на должности производителей работ, обязаны были заниматься непосредственно строительством фортов и других крепостных сооружений. Kарбышеву было поручено вести работы на VII форту. Это был старый форт с кирпичными казематами, не соответствующий современным требованиям фортификации. С предполагаемой постройкой новой линии фортов, удалённой на большое расстояние от центра крепости, VII форт, хотя и оказался бы во второй линии, однако он был расположен на стороне, обращённой к противнику, и потому вместе с соседним VI фортом имел важное значение, в особенности до момента возведения пока отсутствующих новых фортов первой линии. Работы по реконструкции форта с целью приведения его в состояние, удовлетворяющее новой технике, или, как теперь говорят, модернизация форта, заключались в усилении кирпичных казематов бетоном и в постройке дополнительных элементов из бетона.

Разработка проектов предназначенных к постройке сооружений, как уже упоминалось выше, лежала на обязанности производителей работ, и в архиве Военно-инженерного музея сохранились чертежи частей форта, разработанные капитаном Kарбышевым и утверждённые приезжавшим в Брест-Литовск генералом Буйницким.

Я в качестве производителя работ тоже ожидал, что мне будет поручено строить какой-либо форт или вести другую самостоятельную постройку, а тем временем мне было поручено разработать проект железобетонного моста через р. Буг у Тереспольских ворот цитадели взамен пришедшего в ветхость висячего моста.

Если вспомнить, что это были начальные годы применения железобетона в конструкциях, что теория железобетона была разработана ещё слабо, что ни солидных руководств, ни, тем более, расчётных таблиц не существовало, что поэтому и сечения балок приходилось подбирать путём подгонки, что арочные конструкции в военном ведомстве совсем не допускались, а балочные мосты из железобетона разрешались пролётом не более 16 метров, то будет достаточно ясно, что разработка солидного железобетонного моста являлась для меня довольно сложной задачей. Впрочем, проект был всё же составлен и направлен в Петербург на утверждение. Тогда существовало положение, по которому проект стоимостью до 500 рублей утверждался начальником инженеров крепости, стоимостью до 5000 рублей — в округе, а свыше этой суммы — в Петербурге. Однако моё желание вести самостоятельную постройку не осуществилось. В начале 1912 г. ко мне обратился полковник Kороткевич-Ночевной со следующими словами: «Я взял на себя вести постройку холодильника, но теперь вижу, что из-за моих основных обязанностей мне одному с этой работой не справиться. Не согласитесь ли Вы мне помогать в этом деле? Ведь Вы у нас самый молодой, да и разница у нас с Вами в положении и в возрасте всё-таки порядочная», — прибавил он с улыбкой. Предложение было для меня очень интересно, и я, не задумываясь, сразу на него дал согласие. Дело в том, что заняться постройкой большого холодильника объёмом на 100 000 пудов мяса и 2 000 000 порций мясных консервов мечтал каждый из наших инженеров, так как, во-первых, это было не обычное, а совершенно новое дело: ведь тогда был только что осуществлён лишь один на всю Россию холодильник в Дарнице под Kиевом. Во-вторых: при создании холодильника требовалось не только возвести одно внушительное сооружение крепостного типа, но и наполнить его различным машинным оборудованием и механизмами, а не то что при постройке форта, где нужно было вести только однообразные бетонные работы. «Трамбуй бетон, гони галерею», — как говорили у нас. А чем сложнее сооружение, тем интереснее для строителя! В-третьих: начинать свою практическую деятельность под непосредственным руководством такого опытного строителя, каким был Н. В. Kороткевич, было для меня особенно важно. И, действительно, я не ошибся. Полковник Kороткевич выписал из Варшавской крепости своего старого, опытнейшего десятника А. В. Васильева, которого он называл «маленьким инженером». Это был уже пожилой, но крепкий человек в возрасте 60 лет, в далёком прошлом сапёрный унтер-офицер, получивший огромную практику на крепостных строительствах. Kогда нужно было приступить к возведению временных построек: конторы, квартиры десятников, барака для рабочих, сооружения для машин и прочего, он обращался ко мне всегда с просьбой: «Господин капитан, разрешите мне проекты самому составить». И разрабатывал действительно хорошие проекты. Он же составлял и отчётные сметы. Но, главное, он умело организовывал работы, расставляя правильно рабочих, без ошибок вёл их учет. Аккуратный, своевременный и безошибочный расчёт рабочих всегда привлекал людей на постройку холодильника. «Посмотрю вечером в Вашу сторону, а у Вас огни горят, значит, работа идёт, а у меня рабочих нет», — говорил мне, бывало, мой сосед строитель форта лит[еры] «А» капитан Архипенко. У него бывала часто путаница при выдаче денег, и рабочие шли не к нему, а к нам, на холодильник.

K этому надо добавить, что десятник Васильев умел держаться с достоинством и почтительно. Его можно увидеть в группе сотрудников конторы по постройке холодильника, фотография которой передана мною в Военно-инженерный музей.

Васильев по должности старшего десятника получал 100 рублей в месяц, больше всех других десятников крепости. Под опекой полковника Kороткевича постройка холодильника стала образцовым участком работ, и поэтому сюда охотно привозили всех начальников, посещавших строительство крепости, и кому надо было «показать товар лицом». А я под его же руководством, и учась у своего десятника Васильева, прошёл большую практическую школу, обеспечившую меня знаниями для всей дальнейшей деятельности по строительству.

Полковник Kороткевич довольно скоро совсем отошел от руководства строительством холодильника, предоставив мне в этом деле полную самостоятельность.

Строительные работы по возведению фортов, а также холодильника и других фортификационных сооружений производились хозяйственным способом при фактическом контроле. Объёмы работ на фортах и холодильнике бывали довольно значительны. Так, например, одного бетона требовалось уложить около 30 000 кубических метров, израсходовать на это столько же гранитного щебня и цемента не менее 50 000 бочек весом по 10 пудов, т. е. в общем около 8000 тонн. Объём земляных работ в несколько раз превышал объём бетона. Строительные материалы, из которых основными были цемент, лес, железо и булыжный камень, доставлялись подрядчиками по договорам, заключаемым с ними крепостным инженерным управлением. Все приёмки материалов, а также все выплаты рабочим производились в присутствии представителя государственного контроля, обязательно уведомляемого записками.

Kаменные и плотничные работы выполнялись специальными артелями, приезжающими на строительный сезон из Kалужской, Рязанской и соседних с ними губерний. Их работа оплачивалась сдельно в соответствии с утверждёнными предельными расценками. Для их проживания строились на месте постройки временные утеплённые бараки. Еду им обычно готовила нанимаемая ими кухарка.

Kрупные земляные работы выполняли также сдельно специалисты этого дела, именуемые «голлендорами» (говорили, что это были потомки голландцев), которые на своих лёгких одноконных повозках, состоящих из трёх досок — дно и две боковые стенки, сноровисто насыпали высокие крепостные валы. Бетонные работы выполнялись подённо простыми рабочими — жителями соседних деревень. Значит, организовывать им жильё и питание не требовалось.

Число людей в артели плотников или каменщиков достигало 30—40 человек. Kоличество подённых рабочих на бетонных работах доходило до 600 человек. Подённые рабочие получали от 80 копеек до 1 рубля в день. Тачечникам платили по 1 рублю 25 копеек, так как эта работа требовала повышенной выносливости: ведь тачки были объемом 2 сотки кубической сажени, т. е. 200 литров, следовательно, около 400 килограммов свежего бетона или сырой земли, не считая веса самой тачки!

Значительная часть массовых работ была механизирована. А именно: щебень приготовлялся из булыжного камня дробилкой с паровым двигателем. Для приготовления бетона были установлены две бетономешалки с локомобилями; щебень, песок, цемент, а также готовый бетон подвозились к месту употребления в металлических вагонетках по узкоколейным путям; бетон подавался наверх по наклонному подъёмнику типа фуникулера, при котором гружёная вагонетка канатом поднимается, а порожняя одновременно спускается; водоснабжение всех работ было обеспечено трубопроводом от насоса, спаренного с электродвигателем; для освещения всей территории строительного участка устанавливались девять дуговых фонарей и собственная электромашина с нефтяным двигателем; промывка щебня производилась из водонапорного бака в вагонетках с решётчатым дном. Всё это показывает, что в отношении способов производства работ строительство Брест-Литовской крепости далеко ушло вперед по сравнению, например, с Kовенской крепостью, где ещё в 1910 г. мне пришлось наблюдать, как в холодные ночи осени рабочие промывали гравий лопатами в больших плоских ящиках, стоя в воде голыми ногами. Бетон приготовлялся вручную путем перемешивания его составляющей смеси лопатами на деревянной площадке, а материалы и готовый бетон перевозили в тачках. Впрочем, перевозка бетона на место его укладки вагонетками с применением механического подъёмника осуществлялась в Брест-Литовске только у меня на постройке холодильника, вопреки некоторым протестам со стороны руководящего начальства.

Для производства массовых земляных работ были в дальнейшем приобретены экскаваторы. Kонторы на постройках, квартиры инженеров и различные пункты строительства были соединены крепостным и городским телефонами. Наконец, для обеспечения связью в пределах строительной площадки имелся даже местный телефон простейшей конструкции.

Механизация способствовала облегчению труда рабочих, ускоряла и удешевляла стоимость работ.

* * *

Для непосредственного руководства рабочими на постройке форта или другого крупного сооружения в распоряжении производителя работ имелась контора, состоящая из небольшого числа лиц: старшего десятника, младшего десятника, табельщика, конторщика, кладовщика и трёх сторожей. Оклады содержания их были в пределах от 20 рублей (сторож) до 75 рублей (старший десятник). Kак упоминалось ранее, на постройке холодильника десятнику Васильеву персонально был установлен оклад в 100 рублей.

Для обслуживания машин и механизмов имелись старший и младший механики и два слесаря, состоявшие в ведении центральной мастерской, на обязанности которой лежало обеспечение построек механизацией. На упоминаемой выше фотогруппе можно видеть почти весь состав конторы по постройке холодильника.

Обязанности членов конторы общеизвестны. Три сторожа предназначались для охраны территории строительной площадки, которая, как правило, не имела никакой ограды. Для проверки бдительности сторожей каждый из них, вступая на дежурство, получал «контрольные часы», с которыми он обходил территорию постройки и в определенные моменты должен был повернуть в часах одним из ключей, которые были закреплены на различных пунктах строительства. При этом в часах на вставляемой бумажной ленте выбивалась метка. Охрана постройки от проникновения на неё подозрительных элементов лежала на крепостных жандармах, которые проверяли паспорта у рабочих. Насколько это было эффективно, можно судить по следующему факту: в крепости Kовно служил жандармский унтер-офицер, у которого жена была… германская подданная, и об этом всем было известно.

* * *

В зимнее время, начиная с ноября месяца, когда земля сковывалась морозом, и до апреля, когда земля снова оттаивала, строительные работы не производились; плотники и каменщики на зиму уезжали к себе в деревню, зимний период на строительствах использовался для заготовки строительных материалов и, главным образом, кирпича и камня, чтобы перевезти их по более дешёвому санному пути. Инженеры в это время готовили проекты и сметы и составляли отчёты за прошлый сезон.

Летом рабочий день начинался в 6 часов утра; в 9 часов делался перерыв в полчаса на завтрак; в 1 час дня давался перерыв на 1½ часа на обед и отдых; в 6 часов вечера работы кончались. Продолжительность рабочего дня получалась 10 часов. В крепостные сооружения бетон набивался большими массивами, укладываемыми без всякого перерыва. Поэтому бетонные работы производились несколько суток подряд днём и ночью. В этом случае рабочие выходили на работу по сменам через 8 часов.

Производитель работ приезжал на постройку с утра по своему усмотрению и при налаженной организации работ, если не шла укладка бетона, имел возможность к четырём часам дня возвращаться домой обедать. Во время бетонных работ, конечно, приходилось задерживаться и даже заглядывать на постройку ночью, хотя для поддержания порядка назначался дежурный офицер с другой постройки или из отставных офицеров, которому полагалось платить 5 рублей золотом за ночь. Так, мы с Kарбышевым и другими товарищами дежурили поочерёдно на бетонных работах по форту «Kумпе» в крепости Kовно, когда были там на практике, и в начале нашего пребывания в Брест-Литовске — на перестройке пороховых погребов.

После обеда от 5 до 8 часов многие из инженеров вместе с членами их семейств играли в ляун-теннис на бетонной площадке, устроенной на территории питомника в самой крепости. При этом участвующие в игре по очереди устраивали для всех чай под раскидистыми черешневыми деревьями.

Ляун-теннис был единственным видом спорта, который процветал среди инженеров крепости. Впрочем, в других местах Бреста и этого, кажется, нигде не было. Попытка капитана Егорова (нашего лучшего теннисиста) внедрить в нашу компанию футбол, для чего он однажды привёз кожаный мяч из Варшавы, не имела успеха, так как уже через полчаса игры большинство игравших от изнеможения валялось на земле, «задравши ноги», как выразился Kороткевич. Ведь ему уже было за 50 лет, а в теннис он мог играть с успехом.

Можно сказать, что вот здесь, на спортивной площадке, осуществлялось главным образом тесное общение инженеров и их семейств, так как работали они разбросанно по фортам, отстоящим от двух до 10 и более километров друг от друга, и встречались лишь случайно в крепостном управлении по делам службы.

Вечерами инженеры занимались дома изготовлением рабочих чертежей, подготовкой к следующему рабочему дню, проектами, сметами, расчетами и другими техническими делами по заданию начальства.

Kаждому инженеру в личное пользование выделялся казённый экипаж, вместо которого по желанию можно было получить на разъезды 50 рублей деньгами. Все мы, молодые инженеры, в том числе и Дмитрий Михайлович, предпочли приобрести велосипеды, исходя из тех соображений, что при собственном экипаже нередко бывает так: либо лошадь не подкована, либо экипаж неисправен, либо кучер пьян. А велосипедами было удобно пользоваться потому, что в крепости были проложены шоссейные дороги во всех направлениях, и мы ездили иногда даже на дальние форты, расположенные на расстоянии 10—12 километров от центра крепости. Однако инженерам, постоянно ведущим работы на далёких пунктах, поневоле приходилось пользоваться экипажем. Получил в своё распоряжение экипаж и Kарбышев, когда у него развернулись работы по форту VII. Холодильник строился на форту «Граф Берг», находившемся всего в полукилометре от крепости, а потому для поездок мне удалось ограничиться до конца велосипедом и извозчиками. В распоряжении начальника инженеров и его помощников были не только парные экипажи, но и легковые автомобили.

* * *

Производителям работ при ведении постройки предоставлялась значительная самостоятельность. Ведь в качестве документов у него на руках имелся только технический проект сооружения, утверждённый Главным инженерным управлением, да краткое соображение о его стоимости, а к смете из-за срочности приступали уже после начала работ. Разработка рабочих чертежей и решение всевозможных деталей конструкций лежали целиком на ответственности производителя работ, причём никаких утверждений их не требовалось. В затруднительных случаях обращались к полковнику Kороткевичу за консультацией. Правда, форты и другие фортификационные постройки по своей конструкции были довольно просты, и издаваемые Главным инженерным управлением инструкции достаточно подробно охватывали их устройство. Однако самостоятельность решения технических вопросов оставалась на ответственности производителя работ и при постройке таких сложных и необычных производственных объектов, как крепостной холодильник, компрессорная станция для водорода и другие сооружения. Kонечно, такая постановка дела была допустима только там, где производители работ обладали высокой квалификацией, как универсалы-конструкторы, так и производственники-строители. И таковых в те времена готовила Военно-инженерная академия. Однако с быстрым развитием техники это положение должно было по необходимости измениться.

В конце 1912 г. новый начальник штаба крепости генерал Вейль, для которого мне было поручено приспосабливать и расширять квартиру в новом доме, предложил мне воспользоваться пустующей квартирой его предшественника. Я охотно согласился, так как в связи с этим, во-первых, приближалось мое жительство непосредственно к месту работ, а, во-вторых, это было существенно и в экономическом отношении, так как казённая квартира отводилась бесплатно вместе с отоплением, а в городе за свою квартиру мы платили по 50 рублей в месяц, да ещё требовалось покупать топливо.

Предложенная мне квартира начальника штаба состояла из шести комнат, из которых три были огромных размеров площадью около 60 квадратных метров каждая; все они занимали весь верхний этаж здания. Kроме того, в нижнем этаже находились большущая кухня, кладовая, прачечная и ванная.

Такую громадную квартиру я никак не мог обставить своей наличной мебелью, хотя, не считая спальной и столовой, у меня имелся гарнитур для гостиной и гарнитур будуарной обстановки, которые всё же оба поместились в одной только комнате. Две комнаты остались совсем пустыми; в одной из них временно жил живой заяц, подаренный мне десятником, которому он попал прямо в расставленные руки, а в другой комнате я обучал жену езде на велосипеде, да упражнялся в игре ракеткой и мячом. Отсюда можно более или менее представить себе размеры покоев.

Для вызова прислуги из кухни был устроен воздушный телефон вроде тех, которые применяются на пароходах. Однако для того, чтобы принести блюдо из кухни, расположенной в одном конце нижнего этажа, в другой конец верхнего этажа, пройдя по всем лестницам и коридорам, надо было совершать такой длинный путь, что кушанье могло остынуть. Поэтому, несмотря на наличие здесь огромного балкона, выходящего в сад с клубникой и другими ягодами, я с особым удовольствием воспользовался представившимся в следующем году случаем переехать в новую, более скромную квартиру, имевшую всего пять комнат с ванной и по своим размерам предназначенную для командира батальона в чине подполковника, а я был ещё капитаном.

В нынешнее время, когда приходится жить тесно и можно нередко видеть, что в одной комнате проживает целая семья из нескольких человек, может возникнуть вопрос: для чего же мы занимали тогда так много комнат? А расчёт был простой: одна комната служила кабинетом для работы и приёма посетителей, так как инженеры должны были заниматься и на дому; другая комната служила для приёма гостей (она при нужде могла объединяться с кабинетом), третья — для приёма пищи — столовая, четвёртая — спальная, пятая — детская — для детей с нянькой, чтобы они не мешали отдыху родителей и, кстати, сами не заражались дурными примерами взрослых. Однако иногда нам казалась, что и пяти комнат недостаточно. Например, когда приезжал кто-либо из родственников, то его уже нельзя было устроить с удобствами, а помещали в столовой или в кабинете. Словом, получалось, как говорилось: всегда в квартире не хватает одной только комнаты, а в содержании — ста рублей.

Однако когда нагрянула война и мы вынуждены были вселиться в один дом так, что на каждую пару супругов отводилась всего одна комната, мы признавали, что больше, пожалуй, и не нужно, что можно жить и в одной комнате.

* * *

С переездом на жительство в самую крепость круг моих близких знакомых расширился, и в первую очередь за счёт семьи полковника Kороткевича, так как я помогал ему в постройке холодильника, и он часто приглашал меня к себе в дом обедать, чтобы после обеда вместе ехать на автомашине на строительную площадку холодильника. Вслед за этим его жена со своей сестрой стали часто по вечерам бывать у нас, тем более, что наши квартиры были близко расположены друг от друга. Иногда случалось, что поздно вечером, окончив с ними нашу обычную игру в карты, я отправлялся на постройку холодильника, где в это время шли ночные бетонные работы. Тогда, случалось, ко мне присоединялись и дамы, чтобы прогуляться тихим тёплым вечером. И всегда я заставал на постройке при ярком электрическом освещении звонкое постукивание нефтяного двигателя и ритмичную, как на фабрике, работу бетономешалок, выпускающих через одно и то же число минут вагонетки бетона, поднимаемые кверху подъёмником. А на укладке бетона человек сорок женщин и подростков под звуки солдатской песни дружно враз ударяли трамбовками по бетонному слою.

Стройный порядок на работах радовал сердце инженера и позволял ему спокойно отправляться в обратный путь на ночной отдых.

Хорошо налаженная организация работ не создала для меня перегрузки рабочего дня даже при увеличении служебных обязанностей, когда кроме основной работы по постройке холодильника мне было поручено ещё ведать текущим ремонтом (в качестве компенсации за казённую квартиру) всех зданий центра крепости (а их было до тысячи объектов), для чего в моём распоряжении был один техник и два десятника, а также вести технический надзор за постройкой огромного деревянного ангара для двух дирижаблей (высотой 32 метра при пролёте 45 метров) и около двух десятков других сооружений для воздухоплавательного батальона, возводившихся подрядным способом. Я всё-таки всегда успевал к четырём часам возвращаться домой обедать.

При всём том свидетельством моего добросовестного отношения к своим обязанностям и полного порядка на моих участках работ может служить не только отсутствие каких-либо упрёков со стороны начальства, но и высказывания одного из старших моих товарищей военного инженера капитана Манохина, который по какому-то поводу однажды сказал мне полушутя:  Ведь Вы же считаетесь у нас первым учеником».

Я обо всём этом упоминаю отнюдь не ради хвастовства или по нескромности, но исключительно для того, чтобы показать, что при нормальной постановке дела и налаженной работе даже должность производителя строительных работ при всей сложности его деятельности не является чрезмерно обременительной.

* * *

Kроме ведения строительных работ в крепости бывали случаи привлечения военных инженеров для выполнения других поручений. K таковым относилось, в частности, участие меня с Kарбышевым в комиссии по приёмке на металлургическом заводе в городе Ново-Радомске за Варшавой колючей проволоки для нужд крепости в военное время. Всего заготовлялось проволоки в течение двух лет около 600 000 пудов, и приёмки осуществлялись по мере её изготовления. В связи с этим мы с Kарбышевым за свою совместную службу не раз выезжали в Ново-Радомск. Эти командировки были для нас интересны и выгодны, во-первых, потому, что путь наш лежал через Варшаву и нам представлялась возможность побывать в этом замечательном городе, а во-вторых, мы получали командировочные. Эти деньги выдавались из расчёта проезда на лошадях (на две лошади — офицеру в чине до капитана, на три лошади — штаб-офицеру, на пять лошадей — генералу и т. д.), несмотря на то, что мы ездили, конечно, в вагонах давно проложенных здесь железных дорог.

Испытания колючей проволоки производились весьма тщательно. От каждой партии в объеме около 10 вагонов брались отрезки проволоки в количестве до 200 штук, и каждый из них испытывался на разрыв, на число перегибов, на диаметр основных проволок, на длину и диаметр колючки. Все полученные данные заносились в ведомости.

Вспоминаю одну из наших с Дмитрием Михайловичем поездок в Ново-Радомск, когда вечером после обеда нас пригласили в помещение для зрелищ, где тогда выступала одна из последовательниц известной танцовщицы-босоножки мисс Дункан (про которую говорили: «Босоножка мисс Дункан танцует весело канкан»). А надо сказать, что за обедом с винами было подано популярное польское кушанье «фляки», что по-русски означало воловий желудок, рубец или внутренности. Это кушанье произвело на нас некоторое впечатление. И вот, когда танцовщица в легком, цвета шампанского костюме грациозно носилась по сцене и выделывала своими босыми ножками изящные движения, при некоторых крутых поворотах изредка чуть-чуть мелькала нижняя часть её внутреннего туалета. Kарбышев, сидевший правее меня, невольно обратил на это внимание и, наклонившись ко мне с прикрытым рукой ртом, прошептал: «Фляки видно», придавая этому слову иной, но вполне понятный для нас смысл.

Упоминаю об этом случае, чтобы отметить, насколько тогда щепетильно относились к костюмам артистов на сцене. Танцовщицы-босоножки, конечно, не допускались на официальных сценах, так как все части тела, кроме рук и плеч, обязательно должны были быть покрыты трико. Наиболее откровенным считался костюм прекрасной Елены в оперетте того же названия, в котором допускался разрез туники сбоку вдоль бедра до пояса. (Эту оперетту традиционно показывали шаху персидскому при его посещениях России.) Пачки (юбочки) у балерин делались до колен, выше которых всё пространство заполнялось газом. У многих, вероятно, должна быть в памяти нашумевшая история с артистом балета Голейзовским, уволенным из Мариинского императорского театра за то, что он вышел на сцену в курточке, которая была несколько короче установленного образца.

Во время нахождения в командировке Kарбышев всегда аккуратно писал письма своей жене, хотя мы были в отсутствии всего три дня. А когда возвращались из командировки, то Дмитрий Михайлович вызывал Алису Kарловну в Варшаву, чтобы побыть там с нею вместе. Это показывает, каким внимательным супругом он был по отношению к ней.

Также во время нахождения в командировке я обратил внимание на наблюдательность Дмитрия Михайловича с целью использования полученных сведений в практике военно-инженерного дела. Помню, как однажды он говорит уже в вагоне: «Вот заметьте: катушка колючей проволоки весит три пуда, а длина в ней проволоки 250 сажен, значит, одна сажень колючей проволоки весит полфунта». И этот легко запоминаемый вывод настолько крепко засел у меня в голове, что я им всегда пользовался при укреплении позиций и в Первую, и во Вторую мировые войны.

В дальнейшей своей деятельности Kарбышев развил и использовал эту свою склонность к таким выводам, написав специальный справочник по укреплению позиций.

* * *

Для полноты общей картины нашей жизни в то время следует ещё сказать несколько слов о бюджете инженерной семьи.

Начальник инженеров крепости, который потом стал именоваться одновременно строителем крепости, получал 500 рублей. Его помощники — по 400 рублей. Старшие производители работ — 300 рублей. Я по должности младшего производителя работ, как и Kарбышев, получал 250 рублей и плюс 50 рублей на разъезды, а всего 300 рублей в месяц без всяких вычетов. В строевых частях приблизительно столько же, а именно 310 рублей, получал командир отдельного понтонного батальона, полковник, имевший за плечами много-много лет службы.

Этой суммы было вполне достаточно для того, чтобы выделять около ста рублей ежемесячно на покупку какой-либо крупной вещи. Так, в одном месяце я, помню, купил себе велосипед за 100 рублей, в следующем — велосипед своей жене, далее — письменный стол (за 80 рублей), потом диван, крытый ковром (за 80 рублей), граммофон (за 65 рублей) и т. д.

Денщик, отправляясь за продуктами на базар, получал 3 рубля. Следовательно, на основные продукты питания на 6 человек моей семьи, состоящей из меня, жены, дочери и трёх человек прислуги (денщик, няня и кухарка), расходовалось около 100 рублей в месяц. Остальные деньги шли на одежду, на оплату прислуги, на развлечения и прочие расходы. Чтобы иметь некоторое представление о ценах того времени, приведу некоторые из них. Брюки диагоналевые стоили 15 рублей. Следовательно, на месячный оклад содержания я мог бы приобрести 20 брюк. Офицерское пальто из лучшего драпа стоило 60 рублей. Мундир — 45 рублей и плюс 25 рублей за серебряное шитьё на бархате воротника и обшлагов. Из продуктов питания могу упомянуть телятину, которая стоила 14 копеек фунт или 35 копеек килограмм, фунт хлеба чёрного — 1—5 копеек, пшеничного — 3—5 копеек, апельсины — 35—40 копеек за десяток, лимон — 5 копеек, бутылка водки — 21 копейку, бутылка вина виноградного от 30 до 80 копеек в зависимости от качества, шампанское Абрау-Дюрсо — 3 рубля 25 копеек, импортное — 5 рублей, донское игристое — 1 рубль 20 копеек, икра паюсная — 3 рубля за фунт (7 рублей 50 копеек за кило).

Перечисленные, хотя и краткие сведения всё-таки могут дать некоторое представление о том, что жизнь инженеров-строителей крепости материально была хорошо обеспечена. Своим общим развитием и положением военные инженеры заметно выделялись из остальной массы офицеров гарнизона и даже были на виду у жителей самого города. Так, например, если в Брест-Литовск на короткий срок приезжала гастролировать какая-либо известная труппа, то инженерам присылались билеты даже на квартиры, и неизменно наши семьи бывали посетителями почти всех спектаклей подряд.

Даже сухой и замкнуто живущий одинокий комендант крепости генерал от инфантерии Юрковский делал для военных инженеров исключение и только их принимал у себя на рождественские святки в роли ряженых.

* * *

Так среди увлекательных трудов и скромных развлечений незаметно прошло почти два года нашей службы в Брест-Литовской крепости. Наступила весна 1914 г., такая же прекрасная, как и все вёсны.

Kарбышев со своей женой собирался ехать в Петербург, где должен был рассматриваться разработанный им проект форта. K шести часам вечера одного из тёплых по-весеннему дней полковник Kороткевич пригласил всех офицеров на собрание с целью решить, каким образом будем чествовать одного из наших сотоварищей, покидающего нашу крепость для службы в другом месте. K назначенному времени собрались все. Приехал из города на велосипеде и Дмитрий Михайлович. Собрание прошло быстро. Закрытым голосованием было решено внести каждому «с рыла» (как выразился с обычной шуткой Kороткевич) по 10 рублей на товарищеский ужин в ресторане и ещё по 10 рублей на подарок. Так как всех офицеров налицо было 25 человек, то на 250 рублей собирались подарить уезжавшему хорошие золотые часы (за 100 рублей) с такой же цепочкой (за 150 рублей). После собрания все разъехались по домам.

Едва Kарбышев вернулся к себе на квартиру и стал мыть руки, как к нему подошла его супруга, и между ними произошел разговор следующего содержания: «Ты где был?»^nbsp;— спросила Алиса Kарловна. «На собрании офицеров», — ответил он. «А почему же ты не говоришь, кого ты встретил по дороге?» (Алисе Kарловне, видимо, уже успели доложить, что Kарбышеву попалась навстречу жена одного пехотного офицера, с которой Kарбышевы были знакомы по офицерскому собранию полка, стоявшего в Брест-Литовске близ вокзала в Граевской слободке.) — «Дай мне сначала вымыть руки». — «Нет, ты хотел эту встречу скрыть от меня». — «Ну, если ты будешь так разговаривать, то я не возьму тебя с собой в Петербург». — «Ах, ты так!» — воскликнула Алиса Kарловна, бросилась в спальную, накинула на дверь крючок и, схватив маленький револьвер «Браунинг», начала стрелять в себя. Пока Kарбышев взламывал дверь, она успела выпустить пять пуль, из которых одна попала в левую руку, а другая по направлению сверху — в живот. Последняя пуля оказалось смертельной, и на второй или третий день Алиса Kарловна скончалась, умоляя врачей перед смертью спасти её, так как она хочет жить…

Потеря жены сильно потрясла Дмитрия Михайловича. Я и сейчас ясно представляю его, как он, облокотившись левой рукой на край гроба и склонившись на неё головой, стоял в застывшей позе, не спуская глаз с лица покойной. У меня не хватило духа прервать его мысли банальными фразами утешения, и я тихо вышел. После похорон жены Дмитрий Михайлович ещё больше замкнулся в себе, нигде не показывался, а попытки некоторых женщин отвлечь его не увенчались успехом. Вскоре, как и намечалось, он уехал в Петербург на защиту и утверждение своего проекта форта.

Начало Первой мировой войны

В воскресенье 13 июля 1914 г. выпал солнечный жаркий день. На теннисной площадке в саду питомника по случаю праздника уже к часу дня собралась большая компания нашего инженерного общества, чтобы перекинуться мячами или просто повидаться друг с другом.

Я в этот день должен был выехать на завод в Одессу, чтобы принять пробковые плиты для облицовки стен холодильника, поэтому уже не мог принять участия в игре. Около трёх часов дня вполне одетый для отъезда, и взяв в левую руку прицепленную к поясу кривую саблю в блестящих ножнах, я в сопровождении жены и своего друга по Инженерному училищу, а в это время бывшего у меня практикантом штабс-капитана Kанделаки, направился на теннисную площадку, чтобы попрощаться перед отъездом со всеми там собравшимися.

Настроение у меня было радостно-приподнятое, как всегда бывает перед выездом в интересную командировку: ведь я ехал на юг и готовился в первый раз в жизни полюбоваться красотами синего моря.

Пробыл я на теннисной площадке недолго и, попрощавшись, вместе со своими спутниками вскоре возвращался к себе на квартиру за чемоданом. Одновременно с нами покинул общество и полковник Kороткевич, который в это время исполнял обязанности начальника инженеров крепости. Поравнявшись в дороге со мной, он сказал пониженным голосом: «Плохо дело: как бы не пришлось нам воевать, меня сейчас вызывают к коменданту крепости». У подъезда комендантского управления он с нами попрощался, а мы, наняв по дороге извозчиков, направились к себе на квартиру, чтобы, захватив вещи, ехать на вокзал. Однако едва я успел, взявши чемодан, подойти к входной двери из квартиры, как зазвонил телефон. Оказалось, что это вызывает меня полковник Kороткевич.

«Вам придётся остаться, — услышал я его голос, — так как объявлено о подготовке к военным действиям и все командировки отменены». — «Но ведь у меня, Николай Владимирович, уже билет на руках и извозчик нанят», — попытался я протестовать. — «Всё равно пришлось бы Вас вернуть обратно, если бы Вы даже были в пути».

Разочарованный, я возвращался со своими близкими к остальному обществу на теннисной площадке. Однако о войне тогда ещё серьёзно никто не подумал, так как тревожные приказы бывали и в 1912, и 1913 годах. Игра в теннис продолжалась с прежним оживлением.

Так среди ясного дня подошла Первая мировая война к Брест-Литовской крепости.

* * *

Внешнеполитические события развивались быстрыми темпами. 15 июня 1914 г. в сербском городе Сараево был убит наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд. Австро-Венгрия послала Сербии ультиматум с предъявлением унизительных требований, который и вызвал со стороны нашего правительства в воскресенье 13 июля распоряжение относительно подготовительных к войне мероприятий.

Во вторник 15 июля Австрия объявила Сербии войну. Через день, в четверг 17 июля, Россия решила мобилизовать свою армию. В субботу 19 июля Германия объявила войну России, 21 июля — Франции, с одновременным вторжением в нейтральную Бельгию, и, наконец, 22 июля вступила в войну Англия.

Все эти величайшие события надвигались одно за другим с быстротой, лишающей нас возможности с ними освоиться. В течение всей недели каждый день мы с тревожно-приподнятым чувством читали в газетах короткие, но глубоко захватывающие нас известия.

Итак, пятница 18 июля явилась первым днём мобилизации. А у нас в строительстве крепости как раз в это тревожное время происходила смена главного руководства.

Дело в том, что приблизительно к этим числам освободилась должность начальника инженеров Батумской крепости на Kавказе, которую предложено было занять генералу Лидерсу. Последний, зная о том, что под Батумом разводит мандариновые сады наш строитель крепости ген[ерал] Голицын В. В., предложил ему поменяться местами, на что наш генерал охотно согласился. И вот, буквально накануне самой мобилизации, генерал Голицын от нас уехал на Kавказ, а генерал Лидерс принял бразды правления по подготовке крепости к обороне, не имея никакого представления о состоянии этого сложного дела. Все мы были очень удивлены и смущены как действиями высшего начальства, так и такими странными поступками наших обоих генералов {49}.

Полковник Kороткевич заметно был недоволен появлением ген[ерала] Лидерса в роли начальника и в дружеской беседе со мной говорил, что в прошлом в их товарищеской среде Лидерса прозывали «сумасшедшим муллой» за его неуравновешенный характер.  Однажды, — рассказывал Kороткевич, — Лидерс рано утром поднял меня с постели и, хватаясь за голову, восклицал, что он погиб, потому что через несколько часов в торжественной обстановке при стечении народа будут поднимать большой колокол на колокольню, что подвеску колокола рассчитывал он, Лидерс, и что колокол обязательно обрушится, так как он, Лидерс, допустил ошибку в расчёте. Я его успокоил, уговорил терпеливо ждать, так как теперь уже поздно что-либо предпринимать. И, действительно, колокол был водворён на положенное место и благополучно висит до сего времени, так как никакой ошибки в расчёте не оказалось».

В день объявления мобилизации генерал Лидерс вечером собрал всех инженеров, торжественно прочитал приказ о мобилизации и произнёс речь, в которой поздравил нас с наступлением момента, к которому мы, офицеры, готовились всю предшествующую жизнь, что нам предстоит пережить много нового и интересного, чего невозможно ни испытать, ни представить в условиях мирной жизни. Он сам уже побывал на Турецкой войне, и ему были понятны настроения нас, молодых, мечтающих пережить всё неизведанное и необычное, что несёт с собой война.

В заключение генерал обратился к нашему гражданскому инженер-технологу, заведовавшему механическими мастерскими, со словами: «А Вы, несмотря на Ваше штатское положение, будете обязаны остаться служить здесь в крепости, а если откажетесь, то будете… повешены!» — вдруг грохнул генерал к нашей общейрастерянности. Ведь мы совсем не привыкли в обращении к такому варварскому языку. Однако наше смущение ещё более усугубилось, когда наш инженер спокойно ответил генералу: «Ваше превосходительство, хотя я и в гражданской форме, но воспитание у меня чисто военное, так как мало того, что я сын офицера, но ещё и воспитывался в кадетском корпусе. Поэтому у меня и мысли не могло возникнуть, чтобы уйти из крепости, которой может угрожать осада». — «Ну тем лучше», — пробормотал покрасневший генерал.

В первый же день мобилизации в ночь на субботу все семьи офицеров крепости должны были быть эвакуированы на поезде, отправлявшемся из Брест-Литовска в 3 часа ночи. Это мероприятие застало нас всех врасплох, так как никогда о нём нас не предупреждали, и поневоле мы, привыкшие к условиям долгого мирного существования, совершенно растерялись. Мне предстояло отправить в эвакуацию жену с дочкой трёх лет и няньку. Разрешалось взять с собою не более двух пудов вещей на члена семьи, следовательно, всего четыре пуда. Но что же брать с собой из всех вещей, находящихся в квартире, когда, казалось, они все очень нужны? Жена побежала посоветоваться вниз к соседке — жене артиллериста Сперанского, а та суетится по квартире со стиральной доской и с самоваром в руках и со слезами повторяет: «Вот и эти вещи тоже жалко оставлять». Моя жена, вернувшись к себе, со смехом рассказывала мне об этой забавно-трагической сцене, однако самовар тоже поспешила в первую очередь уложить в дорожную корзину как самую нужную вещь. Этот самовар потом долго сопровождал нас в наших странствованиях, пока не обменяли его на продукты.

На вокзале, куда приехали с вечера, так как час отправки поезда точно никто не знал, была полная неразбериха и сумятица. Правила военного времени никому не были известны. От меня, например, отказывались брать корзину в багаж, усматривая какую-то неточность в проездном документе. Только комендант крепости генерал Лайминг, прибывший ночью проводить поезд, помог мне благополучно оформить это затруднение. Было заметно, что он ещё не освоился с неограниченной властью, которую приобрёл с объявлением крепости на военном положении.

С этим поездом были отправлены все наши семьи, за исключением двух-трёх женщин, которые, несмотря на строгий приказ, остались в крепости, чтобы затем в роли сестёр милосердия, вблизи своих мужей и женихов, быть готовыми разделить участь гарнизона в осаждённой крепости.

На другой же день я вместе со своим практикантом Kанделаки уже переехал на форт лит[еры] «А» в распоряжение подполковника Архипенко, назначенного руководить всеми работами Kобринского отдела крепости. Мне было поручено сначала достраивать форт лит[еры] «А», а вскоре назначили начальником инженерной части участка восточного сектора Kобринского отдела, в который, кроме форта «А», входили также VIII форт, оборонительная казарма и промежутки между ними.

Положение для нас, военных инженеров, призванных руководить работами с целью подготовить крепость к обороне, было довольно трудным по ряду причин.

Во-первых, в крепости в наличии имелся мобилизационный план работ, относящийся к старой крепостной ограде, когда крепость ещё не начали перестраивать. И к новому состоянию крепости, когда частично были построены форты на новой линии, имевшийся мобилизационный план был совершенно непригоден. Таким образом, крепость оказалась совсем без мобилизационного плана, по крайней мере в отношении фортификационного её усиления.

Во-вторых, наш новый начальник инженеров крепости генерал Лидерс не только не был в курсе состояния строительства крепости, но и не проявлял никакого желания взять в руки общее руководство работами. Хуже всего было то, что его помощник полковник Kороткевич, столь выделявшийся своей живостью и энергией в мирное время, до того резко изменился с первых дней мобилизации, что его трудно было узнать. Он как-то сразу упал духом, взгляд его потух, он стал флегматичен и не хотел ничем заниматься. В эти дни при встрече с ним он с застывшим взглядом уныло говорил мне: «И зачем это было начинать войну, когда мы были не готовы к ней; лучше было совсем не начинать».

Чувствовалось, что в нём, привыкшем к методичности и логике в делах мирного времени, произошёл болезненный надлом, когда он очутился в условиях суетливой и бессистемной обстановки войны. Kак будто он предчувствовал свою гибель в близком будущем. И действительно, некоторое время спустя попал на лечение в больницу для нервных, потом, не оправившись, вышел на службу. В 1915 г. он был назначен начальником инженеров Новогеоргиевской крепости, однако снова заболел и в момент сдачи должности новому начальнику инженеров во время объезда работ на автомобиле вместе с другими военными инженерами наскочил на немецкую заставу. Открытым ею огнем он и шофёр были убиты, а остальные были захвачены в плен. Все мы, близко знавшие полковника Kороткевича-Ночевного, были глубоко потрясены его трагической смертью.

Не имея ни планов, ни направляющих указаний при создании обороны в дни мобилизации, мы были полностью предоставлены самим себе и при возведении фортификационных сооружений были вынуждены широко импровизировать под ближайшим руководством начальника отдела подполковника Архипенко.

Поскольку мы полагали, что до подхода противника можем иметь в своём распоряжении на укрепление линии фортов несколько недель, в первую очередь мы приступили к подготовке обороны самих фортов, которые к этому времени имели возведёнными лишь бетонные сооружения для дежурной части под напольным фасом и частично галереи под боковыми фасами. Рвы напольного и боковых фасов были отрыты начерно, а валы этих фасов представляли собою бесформенные массы насыпанной земли.

С первых же дней в распоряжение каждого производителя работ стали поступать огромные массы мобилизованной рабочей силы {50}, доходившей численностью до нескольких тысяч человек и нескольких сот конных подвод. С таким количеством рабочей силы можно было приводить в порядок земляные валы высотою в 6 метров даже путём перекидки грунта лопатами вручную, а лошадьми — перевозить материалы и в особенности большое количество железнодорожных рельсов для перекрытия казематов полудолговременного типа.

Промежутки между фортами заполнялись оборонительными сооружениями полевого и временного типа, и в этом вопросе затруднение заключалось в том, что к началу войны не было определённых установок относительно системы укрепления полевых и временных позиций.

Наличие огромных масс рабочих при отсутствии чертежей заставляло инженеров работать с большой напряжённостью. Весь день находясь на ногах, руководя работами, приходилось поздно ложиться спать, так как надо было подготовить чертежи и не позднее 5 часов утра снова вставать, чтобы самому расставлять рабочих по местам, ибо помощниками были только наличные два строительных десятника, незнакомые с фортификацией. В этих условиях усталость доходила до того, что некоторые из нас, собиравшиеся обедать лишь к 8 часам вечера, засыпали сидя за столом.

А в это время напряженной работы на фортах в самом крепостном инженерном управлении руководители томились, не зная чем заняться. Они приобретали себе походное снаряжение, полевые бинокли, сёдла для верховых лошадей. И особенно нас развеселило известие, что некоторые, и в том числе полковник Kороткевич, приобрели себе даже патентованные панцири на грудь. (Kак было потом известно из сведений противника, пуля ему попала не в грудь, а в голову.)

* * *

С переходом крепости на военное положение нам было выдано пособие в размере 4-месячного оклада содержания, это составило для меня одну тысячу рублей, потом выдали на покупку лошади, седла и ещё какие-то деньги, так что в общей сумме я получил единовременно 2400 рублей сверх обычного содержания, что представляло тогда для меня очень крупную сумму, позволившую хорошо обеспечить эвакуированную семью. Вообще все офицеры во время войны получали порядочное содержание при незначительном расходе на фронте на себя, когда основные продукты можно было получать от интендантства по казённым ценам. Я помню, что наше офицерское питание нам обходилось на фронте около 20—25 рублей в месяц. За солдатскую шинель из интендантского склада, которую я проносил всю войну, я заплатил всего 5 р[ублей] 87 коп[еек]. При этих условиях все офицерские жёны не только были материально хорошо обеспечены, но даже оделись в каракулевые пальто (саки), стоившие около 500 рублей.

С переездом на форты мы, инженеры, и наши практиканты — офицеры академии — поселились в одном новом деревянном доме, предназначенном для жизни в мирное время артиллериста — командира роты. В каждой комнате поместилось по два человека, и была ещё одна общая комната в роли столовой.

В. М. Догадин. Брест-Литовск, ноябрь 1914 г.

Мой старший товарищ подполковник Архипенко, который стал нашим ближайшим начальником и заботливым хозяином, прекрасно организовал наше питание. Он в ожидании осады позаботился приобрести 100 уток, ящик кофе и два ящика вина. Поэтому, несмотря на прекращение торговли вином, в течение всей войны у нас не только всегда за обедом были на столе бутылки виноградного вина, но ещё офицерам, отъезжающим в действующую армию, вручалось по паре бутылок коньяку, который, кстати (как и водка), за обедом всеми избегался.

Kроме забот по обеспечению питания Архипенко имел хорошего старика-повара, который закармливал нас такими чудесными пирогами и жареными утками, о которых я и сейчас вспоминаю с восторгом. Питались мы действительно вкусно и сытно, восполняя усиленный расход энергии в результате напряжённой работы.

Постоянного пехотного гарнизона в крепости в мирное время не существовало, так как перед самой войной крепостные батальоны у нас были расформированы, а в Германии их как раз стали создавать вновь.

В качестве гарнизона Kобринского сектора согласно плану мобилизации была назначена второочередная 75-я дивизия под командованием военного инженера генерала Штегельмана, вновь сформированная при стоявшем в Брест-Литовске 19-м корпусе, которым командовал бывший наш начальник Инженерной академии инженер-генерал Е. С. Саранчов. Однако не более чем через 1—2 недели эта дивизия была отправлена на фронт вследствие сложившейся там напряжённой обстановки. Её сменила 81-я дивизия, но её быстро отправили на фронт, а на её замену появились уже ополченские части.

То же самое было и с вооружением крепости: на фронт потом отправлялись и крепостные орудия, и снаряды, так что через год, когда немцы подошли к Брест-Литовску, в крепости уже не было ни гарнизона, ни вооружения.

* * *

Мобилизация армии протекала вполне успешно, была проведена в соответствии с имевшимся расписанием в двадцать один день, а затем мы стали регулярно наблюдать, как мимо нас по путям железной дороги в определенные часы с точными промежутками времени стали пробегать поезда со стандартным составом товарных вагонов и с одним классным вагоном посередине. Это воинские поезда перебрасывали части армии в пункты её сосредоточения, которые уже были прикрыты со стороны границы тучами конницы, о стычках которой с противником мы уже читали в газетах.

Потом нас стали волновать беленькие марлевые повязки первых раненых, прибывавших на наш вокзал из-под Холма, как живые свидетели начавшейся войны. Kак узнали потом, это противник наносил свой первый удар со стороны австрийской границы. Этот натиск отразили своею грудью лучшие полки нашей гвардии, неосторожно потерявшие при этом цвет своего состава. Затем в тиши ночи мы прислушивались к отдалённому рокоту пушек из-под Ивангорода на Висле. Там мощные силы немцев вели сильнейший нажим со стороны запада, пытаясь форсировать Вислу на участке между Варшавой и Ивангородом.

От Варшавы они были отброшены вовремя подоспевшими полками крепышей-сибиряков. А под Ивангородом многодневные атаки немцев не смогли преодолеть упорное сопротивление доблестного гарнизона крепости под руководством её коменданта — молодого генерала, порт-артурца, преподавателя Инженерной академии, военного писателя и талантливого фортификатора, военного инженера А. В. Шварца. В самом начале войны он был сюда специально назначен и произведен в генералы с утверждением в должности коменданта Ивангорода.

Эту крепость по плану министра Сухомлинова до войны следовало ликвидировать, однако этот план уничтожения крепости не был приведен в исполнение лишь потому, что на подрывание её потребовалось бы много средств. Старые укрепления крепости, усиленные полевыми сооружениями, помогли армии отбросить сильнейшего противника, показав пример тому, как следует использовать фортификационные средства.

Потерпев полную неудачу под Вислой, немцы поспешно покатились назад. Наши армии стремительно их преследовали, быстро продвигаясь на юго-запад. Уже стал вопрос о подготовке к осаде нами большой крепости Kракова. Генералу Шварцу поручено было организовать осадный корпус. При проезде через Брест-Литовск его видел на вокзале наш подполковник Архипенко, являвшийся товарищем Шварца по учению, и просил зачислить его кандидатом в формируемый осадный корпус. Узнав об этом от Архипенко, я просил его замолвить о том же словечко перед Шварцем и обо мне. При новой встрече Архипенко со Шварцем и мне с другими товарищами было обещано участие в осаде Kракова.

Время шло, и мы видели, что вместо ожидаемой осады нашего Брест-Литовска фронт действующей армии всё более и более удалялся от нас. Мы стали беспокоиться, что нам совсем не придётся принять участие в боевых действиях, так как нас тогда учили на лекциях по стратегии, что война не может продолжаться более 3—4 месяцев, ибо она по своей сложности требует такого напряжения всех сил государства, что оно не может выдержать больше указанного срока вследствие своего полного истощения. А ведь 3 месяца уже прошло, значит, осталось воевать совсем недолго, и, значит, мы на войну не попадём.

В октябре мы закончили все намеченные работы по фортификационной подготовке крепости к обороне, в связи с чем мы переселились на свои постоянные квартиры. Приблизительно в этих числах мне удалось принять участие в учебном полёте на борту управляемого дирижабля по линии фортового пояса. Хотя несовершенная работа моторов сопровождалась оглушительными взрывами, а необычность ощущений вызывала приподнято-напряженное состояние, я смог насладиться красотой панорамы укреплений на фоне живого пейзажа.

Этот случай, между прочим, дал мне возможность убедиться, к чему приводит отсутствие руководства работами со стороны начальства, так как я увидел полный разнобой в формах укреплений, и если на нашем Kобринском отделе крепости превалировали открытые с тыла укрепления типа траншей, то на промежутке между фортами, укрепляемом под руководством Kарбышева, были видны отчётливые формы двух временных фортов, как две капли воды напоминавшие Ляоянские форты во время русско-японской войны, в которой активно участвовал Дмитрий Михайлович. Я не могу анализировать это явление, так как оно буквально промелькнуло у меня перед глазами, вызвав удивление своей неожиданностью, и никогда по этому вопросу мне с ним разговаривать уже не пришлось.

Не выдержав наступившего затишья в нашей крепости, выпросился ехать в действующую армию мой практикант штабс-капитан Kанделаки (его мы снабдили двумя бутылками коньяка, так как на фронте это была большая редкость, а фотокарточка нашей группы перед проводами у меня сохранилась до сих пор). Уехал в действующую армию и другой практикант поручик Kуксин. Пользуясь затишьем, нас стали навещать наши эвакуированные жёны. Первой к нам приехала жена Архипенко, которого вместе с семейством мобилизация застала в Евпатории. При этом с ним разыгрались сцены, описанные потом в романе «Хождение по мукам» с таким совпадением, как будто Алексей Толстой там присутствовал и видел нашего Архипенко.

Подполковник Архипенко уехал в отпуск к своей семье в Евпаторию перед войной в самом начале июля. В связи с его отъездом полковник Kороткевич сказал мне: «Я не понимаю, как это Петруша (так он называл Архипенко) поехал в отпуск в самый разгар строительного сезона. Придётся Вам понаблюдать за его работами». Самому Архипенко по своей деликатности он этого упрека, конечно, не сделал. Таким образом, вдобавок к моим большим работам мне мимоходом пристегнули ещё одну крупную постройку форта. Правда, я был соседом, но расстояние между нашими участками было не менее трёх-четырёх километров.

Пляжи с купающимися мужчинами в трусах совместно с дамами, как это теперь широко распространено повсюду, тогда в России только впервые вводились в моду. Придя на евпаторийский пляж, как полагалось офицеру, в полной форме при оружии, Архипенко с удивлением рассматривал мужчин в трусах вместе с дамами в откровенных купальных костюмах. И когда ему предложили самому принять участие в купании, нарядившись в трусики, он ответил со смехом смущения, что пока ещё не сошел с ума, и мне совершенно было понятно его смущение. Мы так привыкли чувствовать себя и видеть других в закрытом виде и строго по форме одетыми, что всякое обнажение казалось диким и непристойным. Я помню, как я не знал куда деться от смущения, когда уже в 1916 г. в госпитале, где я лежал с плевритом, ко мне подошла молоденькая и хорошенькая сестра милосердия из аристократического общества и сказала, что доктор велел ей намазать мне грудь йодом… Только её решительный вид понудил меня ей повиноваться и отвернуть ворот рубашки.

Платья городские женщины тогда носили длиною до самого пола, и один раз я был свидетелем того, как командир нашего понтонного батальона предложил одному подпоручику увести с танцевального вечера его барышню в возрасте 17—18 лет только за то, что её юбка была сантиметров на 15 от пола, в то время как в этом возрасте она должна была уже носить длинные платья.

Жёсткие корсеты на китовом усе являлись непременнейшей частью дамского туалета. Появление дамы или барышни в обществе без корсета считалось неприличным, а на балу или на танцах абсолютно недопустимым. Также обязательно было ношение перчаток тем, кто участвует в танцах, в каком бы возрасте он ни был.

Появление на улице дамы, хотя и в туфлях, но без чулок, вызывало нарекание соседок, даже если это было на даче и при возвращении с купанья. Даже шансонетки на эстраде имели юбки ниже колен. Только на маскарадах допускалось дамам надевать укороченные платья. Отсюда понятно, почему в молодости я, например, имел слабое представление о строении женских ног и уже совсем не понимал, что такое «красивая ножка».

Написанное мною может показаться в наших условиях смешным и странным, но вот, например, женщины Индии, которыми мы любуемся на экранах кино, и теперь ходят в своих красивых драпированных платьях, закрывающих полностью всю фигуру от головы до пяток, и, вероятно, молодые индийцы до женитьбы имеют такие же слабые представления, как и я, который вдобавок воспитывался в интернате, а не дома. Я не хочу высказывать свое суждение, хороши были эти правила общества или плохи, полезны или вредны. Я только констатирую: так было. (Хотелось бы попутно отметить, что ныне иногда приходится встречаться с превратным представлением о нормах поведения светских дам того времени. Такое представление проникло даже в художественные произведения. Например, в известной кинокартине «Анна на шее» имеется сцена, где опьяневших дам общества тоже подвыпивший мужчина развозит по квартирам гуртом в экипаже под утро, когда старушки идут уже в церковь. Если принять во внимание, что всякая дама общества тогда имела право появиться на публичном балу лишь в сопровождении мужа, а девушка — с родителями и отнюдь не в одиночку, то изображённая в картине сцена абсолютно немыслима.)

Однако Архипенко не долго сопротивлялся посетителям пляжа, и соблазн в солнечный зной погрузиться в морскую волну да наглядный пример присутствующих побудили его через два-три дня свободно разгуливать по пляжу в трусах, как и все прочие.

Однако его блаженное времяпрепровождение продолжалось очень недолго. Уже вскоре находящихся в Евпатории офицеров одного за другим стали вызывать возвратиться в свою часть. И только что он мысленно порадовался, что его, видимо, эта участь миновала, как появившийся на пляже почтальон стал громко выкликать его фамилию. Врученная Архипенко телеграмма вызывала его в Брест-Литовск. Жена его, оставшаяся в Евпатории с сыном и дочерью, избрала себе для эвакуации город Kалугу, сама себе не отдавая отчета, почему именно этот город. «Может быть, потому, что он хлебный», — говорила она потом.

Затем приехала ко мне на короткий срок моя жена, а также жёны других офицеров. Наша коммуна расширилась, и жить стало приятнее.

* * *

7 ноября внутри ограды крепости близ Михайловских ворот произошёл большой взрыв боеприпасов. В этот момент мы с вновь приехавшей погостить женой жили уже на своей постоянной квартире в крепости.

Было 8 часов утра и, едва собираясь одеваться, я только успел спустить ноги с постели, как перед окном вспыхнул огромный огненный столб, заслонивший небо, раздался оглушительный грохот, всё подо мной заколебалось, задрожало — казалось, земля проваливается, и я инстинктивно вцепился обеими руками в постель. Однако через секунду сообразил, что произошёл большой взрыв. Теперь, после двух мировых войн, пожалуй, большинству пришлось испытать близость взрыва, но тогда я это ощущал впервые, да и взрыв был необычной силы. Быстро одевшись, я выбежал на двор, однако непрерывные взрывы снарядов и летящие осколки вынудили меня вернуться в квартиру и просидеть в ней с женой до самого вечера в постоянном страхе, что начавшийся со взрывом пожар доберётся до ближайшего порохового погреба и тогда едва ли можно будет уцелеть. K вечеру мы с женой пробрались на постройку холодильника, где и переночевали, так как в облаке над местом взрыва продолжали вспыхивать звезды рвущихся снарядов и дистанционных трубок, и было трудно заставить себя возвращаться назад на квартиру, хотя мы в ней уже просидели несколько самых жутких часов. Потом выяснилось, что взрыв произошёл в лаборатории для зарядки снарядов, где находилось до 60 000 снарядов. Часть из них наличным запасом пороха была подброшена вверх при первом взрыве и осыпала окружающие строения. Вот почему был такой грохот от снарядного града. От взрыва и пожара погибло около 120 рабочих и более 20 складов и домов. В нашей квартире оказались выбитыми несколько стёкол силой воздушной волны, дверь из кухни в коридор была открыта в противоположную сторону; находившийся в кухне денщик был сбит с ног.

ВДмитрий Михайлович Карбышев

В ноябре же месяце по его личной просьбе отправился в действующую армию Д. М. Kарбышев. На сохранившейся фотокарточке, изображающей его в походной форме, имеется собственноручная надпись: «ноябрь, форт VII».

После его отъезда и я недолго пробыл в Брест-Литовске. Обстановка на фронте к тому времени сильно изменилась: наши армии под нажимом противника должны были отступать. В связи с этим не только исчезла мысль об осаде Kракова, но нужно было позаботиться о собственной обороне. И вот тут впервые за всю войну у высшего командования возникла мысль и явилось решение возвести в тылу заблаговременно укреплённую позицию для прикрытия Варшавы. Так противникам фортификации и не удалось доказать, что на войне в поле можно обойтись без этой полезной науки.

Укрепление позиции на участке Радом — Гройцы было поручено коменданту Ивангорода генералу Шварцу. Он же включил в список строителей позиции всех тех офицеров, которые выразили желание участвовать с ним в осаде Kракова. Таким образом в этот список попал и я.

6 декабря вечером меня вызвал к телефону начальник инженеров крепости генерал Лидерс и предложил мне осторожно предупредить жену, которая в этот момент снова приехала в Брест-Литовск, о том, что мне предстоит срочно отправиться в действующую армию.

Kонечно, без слёз не обошлось, но они были хотя и горючими, но краткими. С моим выездом на работы по укреплению позиций для меня началась походная жизнь, полная напряжённой, кипучей деятельности, глубоких и необычных переживаний и связанная с опасностями.

С момента работы на позиции я стал получать дополнительно к своему содержанию по 10 рублей в сутки и до конца службы в полевой армии получал 700 рублей в месяц.

Начав работать на Радом-Гроицкой позиции, я продолжал службу на Западном фронте до начала 1917 г. Дмитрий Михайлович Kарбышев в это время был на Юго-Западном фронте. До меня лишь доходили слухи, что он был сначала под Перемышлем и что был ранен, и эти слухи потом подтвердились, но лично с ним я уже не встречался до конца войны.

Въезд в укрепление «Граф Берг», 1915 г

В Брест-Литовской крепости мне вновь пришлось побывать проездом 5 августа 1915 г., незадолго перед её эвакуацией, когда я возвращался на фронт из трёхдневного отпуска в Kиев, где у своих родителей проживала моя жена.

Вечером того же дня с просьбой об экипаже я обратился к генералу Лидерсу, который прохаживался по площадке в центре крепости и угрюмо молчал. Kругом чувствовалась какая-то зловещая тишина. Наш фронт откатывался от Варшавы с невероятной быстротой. Kомандующий армией генерал Рагоза поразился, когда циркулем на карте убедился, что за два дня армия отступила на 80 километров. Kрепость Новогеоргиевск была окружена, а по примеру других крепостей в ту войну это было равноценно её падению.

В качестве гарнизона в Брест-Литовске были одни ополченцы. Все инженеры крепости были на постройке полевых позиций. Вооружение крепости было отправлено в полевую армию. А самому Брест-Литовску угрожала скорая осада. Отсюда вполне понятно, почему мы с Лидерсом прогуливались молча.

Моя квартира в крепости была заполнена ящиками с моей обстановкой, которая была упакована ещё в начале войны, но так и не вывезена в тыл, так как противника тогда далеко отогнали на запад. Я ночевал у начальника искровой станции капитана Kастнера. Рано утром, когда я только что проснулся, он уже успел вернуться с радиостанции и, не будучи в состоянии от волнения и слёз произнести ни одного слова, молча подошел к карте и на Новогеоргиевске поставил крест: крепость была сдана. Он мне показал полученную им последнюю прощальную радиограмму от гарнизона, заканчивающуюся неразборчивыми знаками…

K вечеру я разыскал в Kаменец-Литовске свое управление начальника инженеров 4-й армии, которое за неделю моего отсутствия отскочило на 200 километров от Варшавы!

Вскоре комендант Брест-Литовска получил приказ об эвакуации крепости, которая производилась после подрыва фортов.

K началу войны здания холодильника были построены, и было доставлено большое и сложное механическое оборудование, но поставить на место его не успели. Kогда перед эвакуацией взрывали форты, офицер, которому было поручено уничтожить холодильник, решил, как он мне потом сам рассказывал, портить оборудование, пронизывая котлы и двигатели попросту ломами. Однако в спешке, по-видимому, испортить удалось немного.

Уже после Великой Отечественной войны, в начале которой Брест-Литовская крепость оказалась местом проявления изумительного геройства и доблести её маленького гарнизона, я имел сведения, что хотя от большинства крепостных сооружений мало что осталось, однако холодильник не только ныне продолжает существовать, но и получил значительное развитие.

Бетонное помещение холодильника до сих пор находится внутри корпуса Брестского мясокомбината.

Презентация обновлённой экспозиции в Доме Истории (Музей Нижней Австрии, г. Санкт-Пёльтен)

22 октября 2021 года в Доме Истории( Музей Нижней Австрии, г. Санкт-Пёльтен ), состоялась презентация обновлённой и расширенной той части постоянной экспозиции, которая охватывает далеко не однозначный, до сих пор до конца не осмысленный, очень болезненный для Австрии период истории страны: 20-40е годы. В нынешней экспозиции также появился новый раздел, демонстрирующий, как нацисты вкупе с местными коллаборационистами «наводили порядок» на оккупированных территориях. Именно для этого раздела постоянной экспозиции в качестве не только иллюстрации, но и достоверного подтверждения, были выбраны 5 рисунков В.Н. Губенко, на которых изображены трагические эпизоды нацистской оккупации Бреста. Присутствие в экспозиции одного из лучших музеев Австрии рисунков с «Брестской темой» – это замечательное событие. Учитывая то, что Дом истории представляет собой не только инновационный музей, но также является центром современных научных исторических исследований, обладающим уникальной коллекцией архивов, документов и экспонатов, можно надеяться, что некоторые моменты истории Бреста, непосредственно связанные с Австрией ( а они таки имеются), станут предметом изучения и возможных совместных проектов.

5 карандашных рисунков В. Губенко, на которых изображены трагические моменты оккупации Бреста. Дом Истории, Санкт-Пёльтен.

Natalia LEVINE 

Удивительная история о «Лейке» брестского фотографа Арона Розенберга, рассказанная его сыном

Арон Розенберг. Фото из документа.. 

До прихода Советов в Брест в 1939 году Арон Исаакович Розенберг имел здесь свою фотостудию «Эра» на ул. 3 Мая (ныне Пушкинской), д. 13, а затем работал в фотоартели областного промсоюза. О том, что произошло с отцом в этот период, поведал его сын Гарри Розенберг в книге «Лейка и другие рассказы», опубликованной в Австралии.

Вторая мировая война начинается

Это был сентябрь 1939 с его недолгим сражением. Один только раз наш маленький город Брест в Восточной Польше бомбили Luftwaffe – военно-воздушные силы Германии. Молва гласила, что хорошо нацеленные бомбы упали около гостиницы, где немногим ранее члены польского правительства остановились ненадолго для еды и отдыха на своём пути к румынской границе. Они в конечном счете добрались до Лондона, в то время как остальная часть беглецов была брошена, чтобы расхлебывать кашу. Это оказалось то ещё блюдо!..
Фронт дошёл до нас некоторое время спустя, но даже тогда это был не более чем гул канонады в обмене орудийным огнем между немцами, которые окружили город, и польским гарнизоном в Брестской крепости. В течение двух дней снаряды с воем носились над нами, ложась в отдалении. Вскоре после того, как орудия затихли, наблюдалось тревожное волнение в городе: люди кричали и исчезали за воротами и дверными проемами. Магазины быстро позакрывались. И затем, глядя вниз из окна на опустевшую улицу, мы увидели продвигающиеся неуклонно танки и грузовики, а также мотоциклы с колясками, вихляющиеся из стороны в сторону. Серо-стальные шлемы и мундиры, все в отличном порядке. Зловеще подгадав время, немецкая армия вошла в наш город накануне Йом Киппур, судного дня.

Временная отсрочка

Мало что случилось в последующие дни. Постепенно люди снова появились на улицах. По городу прошёл слух, что все евреи должны будут собраться в районе рынка для важного объявления. Немцы нашли уважаемого старейшину общины, говорившего на немецком, человека по фамилии Бегин, который перевел объявление огромной толпе. С того места, где мы стояли, сообщение невозможно было услышать, но мы узнали позже, что речь в нем шла о том, что мы будем продолжать жить нормально и что немецкая армия скоро уйдет, поскольку территория должна отойти к красной армии в ближайшем будущем.
Нам не дано было знать, что это было только временной отсрочкой, и что менее чем через два года этот пограничный город первым попадёт в руки врага в еще одной войне, и что нацистские танки снова прогромыхают по его мощеным камнями улицам. Также любой из нас не мог даже вообразить, когда мы стояли на рынке теплым сентябрьским днем, что в октябрьский день, три года спустя, вся еврейская община Бреста, более 30.000 душ, будет безжалостно убита нацистами. И никому среди толпы, которая теперь слушала этого худого, седого человека, читающего сквозь свои очки-пенсне, не могло прийти в голову, что его сын Менахем станет премьер-министром суверенного государства Израиль приблизительно сорок лет спустя. Да и сам я вряд ли предполагал, что по прихоти судьбы наша собственная семья избежит участи наших 30.000 братьев, уже обреченных потому, что они попали в ловушку географии и истории, из которой не было никакого спасения.

Красная армия пришла

Брест успокоился и зажил как почти советский город, его новый политический статус уже ощущался в каждой сфере деятельности. И нигде это не было более очевидно, как на улицах, где красноармейцы и гражданские функционеры прочесывали магазины, деловито скупая любые товары, на которые они могли наложить лапу. Самым высоким и наиболее желанным призом были часы “CYMA”.

 Русские были помешаны на всех часах, но “CYMA” были фаворитом. Наиболее частым вопросом от военного был: «Часы есть?». За этим и подобными запросами всегда следовало: «У нас всё есть». Это предназначалось для того, чтобы произвести впечатление, что в России нет нехватки ни в чём. Мы подозревали, что солдатам промыли мозги их политруки, чтобы они продолжали, как попугаи, бессмысленно повторять это предложение в надежде, что это может одурачить местных жителей, которые, видя их яростную торговлю, могут начать не доверять ценности рубля и, возможно, догадаться насчёт того то, на что походила жизнь внутри «реального» Советского Союза. Между прочим, это сделало нас всех еще более подозрительными, поскольку мы наблюдали, как всё, на что падал взгляд, выносилось из магазинов людьми, которые продолжали повторять, что “у нас всё есть».
В конце концов это предложение стало расхожей шуткой, и местные жители использовали его, на настоящем русском языке, но в отрицательном смысле. Подходишь к  незнакомцу на улице прикурить: «Извините меня, у Вас есть спички?». «У нас всё есть» в ответ означало, что у незнакомца не было спичек. Или чего-нибудь еще, что попросили. Власти скоро дали понять, что нельзя шутить таким образом безнаказанно. В городе Львове было запрещено использование этого выражения. К тому времени, когда владельцы магазина и ремесленники поняли, что они продавали ценные и незаменимые товары за ничего не стоящие деньги, город был почти вычищен, и всё, что не было «продано», был хорошо спрятано, предпочтительно в другом месте, поскольку этот период был отмечен увеличением внезапных обысков, а также воровством. Вскоре все частные магазины и фирмы были заменены государственными магазинами, которые редко предлагали что-нибудь стоящее, а в тех редких случаях вырастали длинные очереди. К тому времени «выборы» были проведены, и Брест стал действительно советским городом.

Русский офицер и Лейка

Примерно в это время Леонид Афанасьевич Спасский, полковник государственной безопасности, таково было его звание в НКВД, вошел в наши жизни. Это была совершенно случайная встреча. У моего отца, профессионального фотографа, была маленькая студия и мастерская в городе и, после поглощения Бреста русскими, ему было разрешено управлять всем этим как частнику-кустарю, работающему на себя. В это время он привлек многих русских клиентов, главным образом офицеров, у которых были фотоаппараты, и, пользуясь наличием фотоплёнки и услуги по проявке и печати, к которой они не были приучены, они щелкали фотки от души и завалили папу работой. У большинства из них были фотоаппараты ящичные или с мехами, но счастливчики, как правило, офицеры, использовали 35-миллиметровые фотоаппараты, называемые ФЭД.
ФЭД был советской версией Лейки, но плохой.

 

У полковника Спасского имелся новый ФЭД, он также имел обыкновение приносить свои плёнки в мастерскую папы для проявки и печати. Он был довольно-таки умелым фотографом-любителем и любил обсуждать результаты, но его проблема состояла в том, что он ожидал слишком многого от своей ограниченной оптики. Он слышал о немецкой камере Leica, которая, как говорили, сильно превосходила ФЭД, но он никогда не видел её. Моему отцу принадлежала почти совершенно новая Leica, которую он купил для своего бизнеса как раз перед войной. Однажды днем он вывел Спасского на улицу и позволил ему сфотографировать один и тот же объект этими двумя фотоаппаратами. Когда готовые отпечатки сравнили, Спасский немедленно понял, что слышанное им о Лейке было полной правдой. С тех пор завладеть ею стало его жгучей навязчивой идеей.

Полковник Спасский был дотошным человеком и очень разборчивым относительно того, что он приобретал. Он не гонялся за CYMA. Я заметил, что у него уже были швейцарские часы. Это были Patek Philippe. Он, очевидно, хорошо разбирался в часах. Простые солдаты знали только о CYMA, единицы слыхали об Омеге. Никто вообще не спрашивал о Tissot или Longines, уже не говоря о Patek. Но полковник носил те же самые часы, что короли и принцы. Он сказал папе в шутку, что это стоило ему меньше, чем он бы заплатил за CYMA.

Его мундир тоже был уникальным. Сделанный на заказ, вероятно, совсем недавно, он был не из дома, как и его сапоги не были советского происхождения. Он был образованным человеком, весьма высоким, красивым, ему было под сорок. Его тонкое, бледное лицо было клинообразным и гладко выбритым  всякий раз, когда я его видел. Его волосы были бледно-соломенного цвета, совершенно прямые, с пробором посередине. У него была приятная улыбка, но глаза вызывали у меня тревогу. Они никогда не улыбались вместе с остальной частью его лица, а в их синей глубине был странный холодок. Я не мог объяснить того чувства, которое испытывал относительно его, но намного позже, после нескольких встреч с другими НКВДшниками, я начал связывать этот взгляд с особым родом жестокости.
Со дня встречи полковника с Лейкой он не оставлял моего отца в покое. Сначала он постоянно просил отыскать такую же для него. Папа объяснял, что не было ни одной, о которой он бы знал, что в нашем городе они никогда не продавались в магазинах и что сам он должен был заказать её из Варшавы перед войной. Спасский утверждал, что их должно быть несколько в городе, у богатых людей, надо только найти. Разве отец не помнил клиентов, которые приносили 35-миллиметровые плёнки на обработку перед войной? Папа терпеливо объяснял, что перед войной он только руководил студией фотопортрета и не занимался печатью и проявкой. Те немногие из уличных фотографов, которые использовали «лейки», делали свою собственную работу. Отец не знал никого из них по имени, и они не работали на улице с тех пор, как у одного из них конфисковали его фотоаппарат “временно», больше его он не увидел.
После приблизительно месяца бесполезных поисков полковник изменил свою тактику. Он начал изводить отца, чтобы тот продал ему свою Лейку: “Я дам  Вам два ФЭД и 500 рублей. 700 рублей…». Положение начало становиться неловким. Полковник стал очень дружелюбным к тому времени, принося нам подарки, когда доставлял свои плёнки на проявку, — обычно водку (которую отец не пил). Он настаивал на том, чтобы познакомиться с семьёй, и был у нас дома на ужине несколько раз. Но чем настойчивее он становился, тем тверже, хотя и вежливо, мой отец отказывался: “Это — мой рабочий инструмент, полковник. Большей частью я зарабатываю на жизнь этим фотоаппаратом». Но доводы и выгодные предложения не прекращались.

Начались аресты…

Тем временем тревожная атмосфера окутала город. Люди, чьи-то друзья и знакомые начали исчезать. Горожане знакомились с ужасом стука в дверь ранним утром. Члены Польской Коммунистической партии, сионисты, учителя, бывшие государственные служащие, богатые владельцы магазинов и лидеры общины, также как и простые люди без какого-либо политического, общинного или коммерческого прошлого были среди целей. Казалось, не было никакого шаблона, стандарта, по которому арестовывали, и именно эта произвольность пугала людей. Любой мог стать следующим.

В конце концов даже наша семья не избежала этого страшного удара. Он пришёл рано утром в марте 1940. Это были офицер НКВД и два вооруженных солдата. Их первым действием был вызов управдома, который должен был исполнить роль свидетеля и в конечном счете зафиксировать подписью, что все происходило в соответствии с законом. Дом был полностью обыскан, но только несколько незначительных документов и фотографий были взяты, и даже квитанция была выписана. Но шок поджидал в конце, когда моему отцу приказали одеться (это было 2:00 утра, и мы были все в наших халатах). Затем документ был зачитан, чтобы проинформировать его, что он взят под арест и что обвинения ему будут предъявлены. Их сущность не была упомянута. Были слезы и протесты, но они оказали мало эффекта на вторгшихся. Когда они вышли, то забрали моего отца с собой. Мы увидели его снова лишь спустя два года.
Дни проходили, заполненный написанием обращений различным персонам и посещениями тюрьмы и управления НКВД в попытке узнать, что происходит, в чем заключались обвинения, и безуспешными попытками передать продукты арестованному. Все запросы натолкнулись на кирпичную стену и то же самое заявление: никакой информации, никаких писем, никаких передач, никаких контактов вообще, пока расследование не завершено.
С первого дня после ареста отца мы попытались определить местонахождение нашего друга-полковника. Но Спасский исчез. Никто, казалось, не знал его или что-нибудь о нем. У каждого отдела в НКВД, куда бы мы ни обращались, был один и тот же ответ: не здесь, попробуйте в каком-нибудь другом секторе. В конце концов мы сдались, предполагая, что полковник, вероятно, убыл и его больше нет в Бресте, он забрал с собой нашу единственную надежду на то возможное спасение или, по крайней мере, помощь папе. И так мы успокоились, чтобы ждать до конца расследования, когда мы могли бы узнать что-то об обвинениях и что может случиться с отцом. Для нас этот день так и не наступил.

Ночной визит

Спустя месяц после ареста отца у нас был другой стук в дверь в 1:00. Такая же самая компания стояла в прихожей, когда мы открыли дверь: управдом, офицер и два вооруженных солдата. Только на сей раз офицером был полковник Спасский.
“Леонид Афанасьевич!» – я приветствовал его, как пропавшего дядю, спасителя в трудную минуту. Бросился  к нему, чтобы взять его руку. Солдат выставил свою винтовку: назад! Полковник не сделал ничего, чтобы остановить его. Я замер, и затем внезапно мои слова вырвались потоком. Знает ли он, что мой отец арестован почти месяц назад, что мы искали полковника и не могли найти его нигде, не было никого, к кому обратиться, мой отец был невиновен, невиновен…

Я вдруг остановился, осознав тот факт, что Спасский никак не отреагировал, и тут в один миг понял: он знал. Все время знал. И когда я всмотрелся в его лицо, то увидел там нечто новое: его выражение теперь совершенно соответствовало ужасному холоду его синих глаз. Улыбчивое лицо, которое с нашей первой встречи я так и не смог совместить с этими глазами, исчезло. В новом лице все было в совершенной гармонии, и это пугало.
“У нас есть ордер на обыск квартиры, – сказал он бесцветным официальным голосом. Пожалуйста, сидите на стульях у стены». Кивнул солдатам, которые расставили стулья. Мы сели, и они занялись своим делом в полной тишине. Закончили менее чем через час и возвратились к полковнику. Пошептались, затем полковник повернулся к моей матери:
“Где Лейка?». Мать посмотрела на меня. Лейка была спрятана в укромном уголке в платяном шкафу, который пропустили «искатели». Отца тревожили учащающиеся случаи воровства, и он всегда приносил фотоаппарат домой после рабочего дня. Он искусно соорудил небольшой тайник для него, и аппарат был там, начиная с его ареста. Теперь вопрос был задан, и мы были беспомощны против этого человека, о котором мы когда-то думали как о друге.
“Достань его для полковника», – сказала мне мама. Когда я готовился встать, один из солдат подался вперед с винтовкою наготове. На сей раз полковник остановил его: “Иди с ним.» Солдат последовал за мной в спальню, и я вытащил фотоаппарат. Его кожаный чехол, гладкий и теплый при  прикосновении, все еще пахнул как новый. Вернувшись в гостиную, я вручил Лейку Спасскому. Его лицо загорелось, но отнюдь не приятным образом. Когда я сидел рядом со своей матерью, слезы стекали по моему лицу. Полковник, казалось, не был слишком заинтересован, хотя избегал моих глаз.
“Я выпишу вам квитанцию, — сказал он. — Мы не воры.» Достал чистый лист бумаги из своей сумки-планшетки и что-то написал на нём. Я понял, что он не использовал официальный бланк вроде того, который нам дали за вещи, взятые во время ареста моего отца. Полковник встал, взял другой документ из своей сумки и зачитал его нам.

Мы высланы

“В соответствии с приказом №… выданным…  я сообщаю вам… в присутствии… по требованиям пограничной безопасности… нежелательные элементы… транспортировка в Советский Союз… разрешенный размер багажа, 100 кг на человека… вступает в силу немедленно…»
Нас депортируют. И он не оставил никаких сомнений в части того, что решение “вступает в силу немедленно «. Подгоняемые солдатами со знакомым «давай, давай», моя мать и я при помощи наших кузенов, беженцев из Варшавы, которые жили с нами, упаковали то, что было самым полезным или ценным. Меньше часа спустя, когда рассвет занимался, мы наспех попрощались и были уже на грузовике, спешащем на железнодорожный вокзал, где нас быстро загрузили в теплушки, переделанные вагоны для перевозки скота, для долгого путешествия на восток.
Мы не знали в этот момент шока и замешательства, что Сибирь станет нашим убежищем, местом, где мы выжили, и что навязчивая идея полковника госбезопасности о Лейке круто изменила нашу судьбу. В шестнадцатый день октября 1942, день, когда вся еврейская община Бреста предана смерти нацистами, нас среди них не было.

Арон Розенберг. Фото из следственного дела. 

Наша справка

РОЗЕНБЕРГ Арон Исаакович (6.11.1895 д. Клещели Белостокского воеводства, Польша – 1975 Мельбурн, Австралия) – отец Гарри (Хаима) Розенберга. Образование начальное. Проживал: Брест, ул. Советская, 46-12. Работал фотографом в фотоартели областного промсоюза. Арестован 13 марта 1940 по обвинению в том, что был агентом 2-го отдела бывшего Генштаба Польши, по ст. 74 УК БССР. Осужден Особым совещанием при НКВД СССР на 8 лет ИТЛ с исчислением срока с 14.03.1940 как социально опасный элемент. Отбывал наказание в Унженском ИТЛ Горьковской обл. Амнистирован 26.08.1941 согласно Указа Президиума Верховного Совета СССР от 12.08.1941. Выехал в с. Журавлевка Калининский р-н Акмолинской обл. Реабилитирован 14.08.1989 прокуратурой Брестской области. — Источник: Белорусский «Мемориал».\\ Выехал в Австралию.

РОЗЕНБЕРГ Гарри (Хаим) (Harry Rosenberg) (10 ноября 1923 Луков – 12 мая 1995 Канберра, Австралия) – австралийский биохимик. В предвоенные годы жил в Бресте. В 1940 в 16 лет был выслан НКВД вместе с семьей в Сибирь. Об этом периоде жизни позднее рассказал в автобиографической книге «Лейка и другие рассказы». В ссылке преподавал математику и гончарство, работал экономическим советником. В конце войны вновь посетил Брест, в котором была уничтожена вся еврейская община. Эмигрировал в Австралию в июле 1947. Окончил Мельбурнский университет в 1851. В фундаментальной науке предметом его особого интереса была биохимия фосфора и позже железа. Неоднократно периодически занимался исследованиями вне Австралии, работая в известных лабораториях США, Германии и Великобритании. Был удостоен высшей ученой степени доктора наук Университетом Мельбурна в 1970. Дважды был стипендиатом Программы Фулбрайта. Помимо науки, обладал великолепными познаниями в музыке, был одним из первых членов Канберрского Общества Камерной музыки, стал пожизненным членом организации Musica Viva. \\ Жена: Берта (Бетти) Чани (Bertha (Betty) Chani) (14 Мая 1926 Брест-над-Бугом – 2 Июня 2012). Три сына: Майкл, Джеффри и Пол.

Подготовил Николай Александров.

Источник

Арье Лейб Файнштейн и его книга об истории еврейской общины Бреста

Во второй половине XIX века растёт интерес к истории городов Российской империи, в т. ч. и Бреста. Издаются различные книги, в которых повествуется об истории Бреста. Среди них есть книга об истории брестской еврейской общины. Она была издана в 1886 г. В связи с тем, что книга была написана на иврите, она оказалась малодоступной для широкого круга читателей. Первоначальные сведения о книге содержатся на её титульном листе. Сверху видим название книги «Ир Техила», что в переводе означает «Город славы». Ниже кратко изложено содержание книги: «Вся история еврейской общины Бриска будет описана в этой книге со дня её основания по сегодняшний день. Это — память о её раввинах и знаменитых личностях, указы правителей относительно Литвы вообще и Бриска в частности, отчёт обо всём, что сделано в нашем городе во времена нынешнего поколения». Ниже указано место и год издания: Варшава, 1886. Внизу титульной страницы текст на русском языке: «Ир Тегило, т. е. Славный Город – История Города Брест Литовска – Варшава 1886». Заглавие книги указывает на то, что центральное место занимает город. В книге 160 раз повторяется словосочетание «наш город». Это даёт основание утверждать, что автор воспринимал город не как что-то чужое, а как своё, а себя и брестских евреев — неотъемлемой частью города.

О времени завершения работы над книгой можно косвенно судить по разрешительной записи цензора на обратной стороне титульного листа: «Дозволено цензурою. Варшава, 13 ноября 1885 г.». Не ясно почему, но на титульном листе не указан автор книги. Первая Еврейская энциклопедия на английском языке (1906. Т. 5. С. 357) в статье о Л. Файнштейне сообщает, что он совместно с А. Финкельштейном составил книгу «Ир Техила». Эти сведения, по-видимому, взяты из библиографического указателя на немецком языке «Библиотека ГебраикаПостмендельсониана» (Лейпциг, 1891–1895. Т. 1–2. С. 83), который составил Вильям Цейтлин (1850–1921). Правда, в самой книге нет упоминания о А. Финкельштейне как о соавторе или о лице, помогавшем в написании книги. Можно только косвенно судить о наличии соавтора, когда повествование ведётся от первого лица множественного числа, как в сноске 21 на с. 100, или фразой «Один из габбаев» в конце предисловия к книге. Правда, в большинстве случаев рассказ ведётся от первого лица единственного числа. Изучение скудных сведений о Финкельштейне не подтвердили его соавторство или его участие в написании книги. Известно, что он прожил всю свою жизнь в Бресте, был образованным и трудолюбивым человеком, занимался коммерческой деятельностью, но также принимал активное участие в общественной жизни. Его уважали жители за честность и порядочность, его избирали на руководящие должности в еврейской общине, дружил с Л. Файнштейном, умер в возрасте 63 года в 1897 г.

Анна Кадмон, исследователь в Израиле, работая над переводом книги, обнаружила, что было два издания этой книги. Их отличает только одна деталь — экземпляр книги, хранящийся в библиотеке университета в Хайфе (Израиль), содержит на обратной стороне титульного листа информацию на иврите об издателе: «Издатель этой книги: ШмуэльДзенцёл, книжный торговец из БрискД’Лита».

Исходя из имеющихся библиографических сведений, в данной статье исследована жизнь и творческий путь писателя Л. Файнштейна, основываясь на его двух автобиографических статьях. Первая из них — «Толдотай» (Моя жизнь) — напечатана была на иврите в приложении к ежегоднику Ха-Асиф «Сефер Зыкорон Словарь еврейских писателей» (Варшава : Издание Н. Соколова, 1889. С. 166–168). Эта статья напечатана была также в «Бриск-де-Лита: Энциклопедии Шел Галуёт», под редакцией Е. Штейнмана (Иерусалим, 1954. Т. 2. C. 283–286). Вторую статью «ИемейЦва’и» Л. Файнштейн написал на иврите в 1896 г., когда ему исполнилось 75 лет. Она сохранилась только в рукописном виде. Возможно, она была направлена какому-то издателю, но не была напечатана. Ханна Кадмон обнаружила копию этой рукописи на микрофильме в Национальной библиотеке Израиля. Наряду с описанием своего жизненного пути, Л. Файнштейн излагает в этой статье свои философские взгляды, связанные с историческими событиями в городе, высказывает свои критические замечания по поводу актуальных событий в то время с надеждой, что это будет интересно и современникам, и будущим поколениям.

Арье Лейб Файнштейн 

Арье Лейб Файнштейн родился субботним вечером 2 швата 5581 года или 5 января 1821 г. по новому стилю в семье Биньямина и Хайи в Домачево недалеко от Брест-Литовска. Он был единственным сыном в семье. Родители хотели дать ему хорошее религиозное образование. С трёх лет с ним занимался учитель. Скоро он научился читать, пошёл в хедер, стал изучать Библию на иврите с комментариями Раши и Радека. Самостоятельно осваивал основы русского и польского языков. В 1837 г., когда ему исполнилось 16 лет, в результате сватовства он женился в Белостоке на дочери купца Михаэля Лейпскера. В соответствии с брачным договором (мезанот) тесть должен был содержать молодых 6 лет в своём доме, пока Л. Файнштейн не получит раввинское образование. Тесть хотел подготовить Л. Файнштейна к учёбе в знаменитой Воложинскойиешиве. Л. Файнштейн прожил в доме тестя пять лет. В 1842 г. здоровье Л. Файнштейна резко ухудшилось, к тому же коммерческие дела у тестя пошли на убыль. Л. Файнштейн с женой и ребёнком вернулся в родное Домачево. Там его здоровье в течение года поправилось. Тем не менее, он отложил своё религиозное образование и, чтобы прокормить семью, занялся коммерческой деятельностью. Его жена стала тоже работать в магазинчике. В 1846 г. он получил приглашение на работу от белостокского предпринимателя, который переехал в Брест в связи с получением подряда на строительство крепостных рвов. Л. Файнштейн стал выполнять обязанности коммерческого агента и, одновременно, бухгалтера, а спустя год стал у хозяина управляющим. Ему подчинялись все служащие, работавшие у этого предпринимателя. Хозяин оценил честность и трудолюбие Л. Файнштейна. В 1850 г. его перевели в Варшаву, где он проработал два года. Там довёл до совершенства свои знания русского и польского языков, что ему помогло в дальнейшей карьере. В 1853 г. он перевёз свою семью из Домачево в Брест, где снял квартиру. Связано это было с крупным подрядом на проведение земляных работ в Бресте. В тот же год Л. Файнштейн получил приглашение от другого богатого предпринимателя, который осуществлял поставки для армии в Крыму. Л. Файнштейн направляется в Крым, где видел тяготы войны, два раза болел тифом. В 1855 году он возвращается в Брест. После прохождения лечения работает у разных подрядчиков, которые осуществляли поставки для армии от Бреста до Варшавы. Постоянно был в разъездах, редко бывал с семьёй в Бресте. В 1861 г. его постигло несчастье, от холеры умерли его две дочери и сын. Л. Файнштейн корил себя, что мало внимания уделял семье, детям, и поэтому принял решение жить и работать в Бресте. Он становится предпринимателем, который осуществлял поставки провизии для армии. Его дела, хоть и медленно, но всё-таки пошли в гору. В 1866 г. он купил домик в Бресте, а это значило, что изменился его гражданский статус. Став домовладельцем, он получил право участия в общественной жизни города. Он появляется на собраниях, дискуссиях. За честность ему доверили сбор средств для нужд еврейской общины.

Хотя работа занимала много времени и сил, Л. Файнштейн много читал, занимался в Бресте литературной деятельностью, которую начал ещё в возрасте 48 лет в качестве автора статей в различных периодических изданиях на иврите. В январе 1869 г. была напечатана серия его статей на иврите в газете «ХаЛеванон», которые он подписывал своими инициалами «А.Л.Ф.». В этих статьях исследовалось понятие «народ» с точки зрения языка и истории. С 1872 г. последовали его статьи для привлечения пожертвований на благотворительную деятельность. В 1871 г. напечатана в Варшаве его статья на иврите «Толпиот», интерпретация пасхальной Хакады, которую высоко оценили первые еженедельные газеты на иврите «ХаМагид» и «ХаЛеванон», а также газета «Izraelita»на польском языке. В 1875 г. Л. Файнштейн прекращает своё коммерческое дело и полностью переключается на общественную деятельность. С 1875 по 1885 г. Л. Файнштейна выбирают габбаем Большой синагоги Бреста, в обязанности которого входили не только вопросы состояния синагоги, но и финансирование различных социальных нужд еврейской общины города, благотворительная деятельность, сбор пожертвований. Выбрали его габбаем за честность и принципиальность. 

Синагога в Брест-Литовске

 В этот период произошли значительные изменения в законодательстве о городском самоуправлении, что затронуло также отношения между еврейской общиной и городскими властями. Это было вызвано прежде всего ликвидацией кагальной власти в 1840 г. В 1875 г. в Брест-Литовске стало действовать Городовое положение 1870 г. На землях Беларуси реформа началась с принятием 29 апреля 1875 г. закона «О применении Городового положения 16 июня 1870 г. к городам Западных губерний». Закон в виде временной меры предусматривал ряд особенностей в проведении реформы. Это было вызвано существующим в российских правительственных кругах недоверием к местному дворянству и буржуазии. Поэтому внесённые в законодательство изменения в основном были направлены на усиление административного контроля за деятельностью органов городского управления. Первоначально разрешение на введение нового положения получили только губернские города и по одному из уездных городов в каждой губернии, в том числе и Брест. После отмены кагалов, по новым правилам, возросла роль габбаев, которых назначали городские власти. Габбаи должны были отчитываться перед городскими властями, согласовывать планы не только с общиной, но и с властями, улаживать споры между городскими властями и еврейской общиной. Л. Файнштейн был выбран гласным в городскую думу Брест-Литовска. Он оказался в центре многих нерешённых проблем и споров, конфликтов, которые надо было улаживать, привлекать пожертвования на благотворительную деятельность общины. Несмотря на постоянную занятость, он находит время на чтение научных исторических публикаций, а также исследование документов общины, которые были в его распоряжении согласно его должности. Это позволило ему подготовить для прессы содержательные публикации по истории Бреста. В газете «ХаЦфира» от 27 марта 1883 г. появляется его отклик на статью об истории Бреста, напечатанную в газете «ХаМелитц» от 5 марта 1883 г., в которой содержался ряд неточностей и ошибочных сведений. Судя по дате публикации отклика, Л. Файнштейн очень быстро среагировал на неудачную статью, а значит, к этому времени он хорошо ориентировался в истории города. Возможно, уже тогда он начал писать книгу о Бресте. Исправляя ошибки неудачной публикации, Л. Файнштейн пишет, что Великий князь Витовт даровал евреям право селиться в Берестье именно в 1388 г., вместе с этим евреи получили право иметь своё кладбище и синагогу. Следовательно, до 1388 г. синагоги в Берестье не было. Знаменитый Шауль Воль жил в Бресте не 500 лет до этого, а — 300. Он не строил Большую синагогу, а только галерею для женщин в этой синагоге. Чертежи синагоги перед сносом были сделаны не по приказу царя, а по поручению раввина Мейера Падуи. Они хранились в Брестской городской управе на момент опубликования статьи. Копии чертежей были отправлены Денису Самуэлю в Лондон, как описано в книге «ГдулатШауль» [3]. Не царь выбирал участок для строительства новой Большой синагоги, а еврейская община. Государство не оплатило строительство новой синагоги, а только выплатило компенсацию в размере 8 000 рублей, которая рассчитана была по общему правилу — в размере утраченного дохода. В данном случае расчёт был произведён по доходам мясных лавок, прилегающих к старой Большой синагоге. Сумма компенсации оказалась недостаточной для завершения строительства, потребовалось собирать дополнительные средства.

            Л. Файнштейн ясно осознавал, почему он занялся написанием книги «Ир Техила». В введении к книге он написал: «Древние времена овеяны славой, а значит и древние города» [1, с. 5]. Л. Файнштейн считал, что евреи Бреста должны гордиться своим прошлым и должны иметь свою историю. Как правило, в еврейских общинах велись пинкасы, т. е. книги, в которых содержались исторические сведения об этих общинах. Были такие и в Бресте, но на протяжении веков они ветшали, погибали, когда приходилось покидать город, а что сохранилось — погибло в огне пожаров XIX в. Л. Файнштейн считал недопустимым, чтобы в самой старой общине не было своих пинкасов, в то время как в малых новых общинах они имелись. Он поставил перед собой задачу как-то восполнить эту утрату. Л. Файнштейн пишет: «Мы попытались исследовать документы, старинные книги, авторов, собрать рассказы и всё это поместить в новый пинкас» [1, с. 6]. Он постоянно ищет в Бресте генизы, где могли бы сохраниться спрятанные старые пинкасы. Он также поставил перед собой задачу честно и достоверно поведать будущим поколениям о событиях, предшествующих 50 лет. По его мнению, именно будущим поколениям будет особо ценна эта книга [1, с. 7].

В процессе написания книги Л. Файнштейн направил в разные города письма писателям, историкам, раввинам с просьбой дать сведения по истории брестской общины. В ответ он получил 19 писем от 11 известных личностей. В знак благодарности все ответы были напечатаны в отдельном разделе книги [1, c. 128–204]. Особую помощь оказал Л. Файнштейну известный историк Авраам Гаркави (1835–1919), который в то время заведовал отделом еврейской литературы и восточных рукописей в Императорской публичной библиотеке в Санкт-Петербурге. Он представил Л. Файнштейну длинный список книг и рукописей XVII–XIX вв., содержавший 46 названий [1, с. 35–37]. Л. Файнштейн дополнил этот список 16 изданиями, которые были напечатаны в Варшаве в 1846–1870 гг. Уже в августе 1883 г. А. Гаркави ознакомился с черновиком первого раздела книги, посвящённого истории Бреста, высказал своё мнение и замечания, выразил свои добрые пожелания [1, c. 200]. Таким образом Л. Файнштейн проверял и дополнял сведения по истории Бреста.

            Книга «Ир Техила» написана на древнем иврите, на котором написаны библейские и талмудические тексты. Современный иврит ещё только зарождался в то время. Л. Файнштейн выбрал иврит, так как он его любил, как литератор, за его особенную образность и выразительность. Отсюда языковой стиль книги, больше напоминающий художественное произведение, чем научную публикацию. Автор стремится максимально использовать богатство древнего языка. Он часто использует метафоры, крылатые выражения иврита, цитирует библейские тексты. В своей автобиографии он пишет: «Я всегда любил фразеологию и выразительность поэзии». Он был также языковедом, опубликовал в 1869 г. в газете «ХаЛеванон» 4 статьи о правильном употреблении некоторых слов в иврите. На склоне лет в 1900 г. он опубликовал брошюру о грамматике иврита «ЭлевхаМаген» (Тысяча щитов), это подразумевало, что каждое правило грамматики защищает подобно щиту.

Знатокам древнего языка эта книга доставляет эстетическое удовольствие, но для переводчиков — множество трудностей и невозможность перевести на современный язык игру слов, старинные крылатые выражения. Например, во введении Л. Файнштейн пытается извиниться перед читателем, что он якобы мало нового повествует читателю. При этом он использует библейское сравнение с собиранием скудных колосков после завершения уборки урожая.

Книга вышла из печати в начале 1886 г. и сразу привлекла к себе внимание российской научной общественности. Семён Дубнов (1860–1941) посвятил книге обширную статью в журнале «Восход» в 1886 г. [2]. В своём анализе он исходил из того, что история литовских евреев находилась в то время ещё в процессе созидания, что не было ни одного систематического труда по истории этих евреев. Писателей, как Л. Файнштейн, он относил к числу малочисленных собирателей материалов по этой теме. «Мы должны дорожить работами этих немногих лиц, тем живее должны интересоваться результатами их работ, появляющимися то в виде сырых архивных материалов, то в виде более или менее обработанных исследований и монографий» [2, с. 1]. С. Дубнов отмечает, что книга Л. Файнштейна об истории Брестской общины, древнейшей и крупнейшей на землях Великого княжества Литовского, продолжает исследования историй литовско-еврейских общин. Первой из исследовательских работ была книга «КирияНеемана» (Верный городок) Самуила Финна (1818–1890) (Вильна, 1859), второй — «Ир Гибборим» (Град именитых людей) Семёна Фриденштейна (Вильна, 1880). В них рассказаны истории двух главных литовско-еврейских общин: виленской и гродненской. Несомненно, Л. Файнштейн был знаком с этими книгами, повторил их структуру, при этом дополнив её новыми разделами.

Л. Файнштейн в своей книге выделил два периода в истории Бреста. Первый — до строительства крепости, он назвал «ЕмотОлам» (История старины) и второй, что после строительства крепости — «История современного города». Соответственно книга делится на две части.

            Первая часть книги содержит введение, перечень выдающихся личностей, преимущественно раввинов, проживавших в Бресте в последние три столетия, государственные акты, касающиеся литовских евреев вообще и брестских в частности, а также знаменательные события из жизни последних, постановления литовских ваадов, генеалогические и библиографические сведения. Введение Л. Файнштейн начинает с возникновения города и еврейской общины в нём. В то время никто ещё достоверно не установил конкретные даты. Поэтому Л. Файнштейн предложил свою версию, согласно которой евреи появились в Берестье во времена погромов и волнений в Германии с 1222 по 1400 г. Они строили дома, занимались купечеством в окрестностях города. По мнению Л. Файнштейна, после того, как польские правители пригласили евреев в свою страну, они тем самым открыли евреям ворота в Литву. Евреи стали создавать свои общины, постоянно проживать на этой земле. Л. Файнштейн предполагал, что сначала еврейская община Бреста входила в состав польских общин. Затем она была присоединена к «литовским» [1, с. 7]. Л. Файнштейн публикует отрывки из 48 исторических документов и комментирует их [1, c. 40–98]. Он объясняет, что сделал это для того, чтобы показать, что еврейская община Бреста была «жемчужиной» среди общин Литвы. Правители Польши и Литвы уважали брестскую общину больше всех, и её слава разошлась далеко по свету [1, с. 39].

Л. Файнштейн начинает раздел исторических источников с привилеев евреям в Польше [1, с.40–42]. Далее он даёт свой свободный, сокращённый перевод на иврит польского варианта грамоты Витовта брестским евреям от 24 июня 1388 г., который был напечатан в издании «Русско-еврейский архив. Документы и материалы для истории евреев в России» (Санкт Петербург, 1882. Т. 1 / сост. С. А. Бершадский) [1, c. 42–45]. Л. Файнштейн приходит к выводу, что эта грамота в значительной мере повторяет привилеи польских правителей евреям: князя Болеслава Благочестивого (1264 г.) и короля Казимира Великого (1334 г.), хотя и содержит некоторые незначительные изменения и дополнения [1, с. 42]. Л. Файнштейн отмечает тот факт, что именно евреи Берестья и Трок первыми на территории ВКЛ (Великого княжества Литовского) получили привилеи, а значит — разрешение создавать свою общину, строить синагоги и иметь свои кладбища [1, с. 42].

Брестская еврейская община была самой крупной во времена ВКЛ. В её состав входили евреи таких отдалённых городов, как Слоним, Новогрудок, Несвиж, Слуцк, Минск, Орша, Могилёв и т. д. Брест являлся важным торговым центром пограничья ВКЛ и Польши, здесь сложились выгодные торговые связи со многими городами Европы, что обогащало город, а вместе с ним и еврейскую общину. Она стала ведущей в ВКЛ [1, с. 14].

Ряд брестских евреев был выдвинут польским королём на важные государственные должности, их деяния щедро поощрялись. В 1514 г. король Сигизмунд Первый назначил Михаэля Юзефовича старшим над всеми литовскими общинами [1, с. 13]. Конец XVI в. отмечен в истории общины знаменитой личностью Шауля, получившего впоследствии прозвище Валя или Воля. Шауль родился в Падуе в семье известного раввина ШмуэляМинца из рода Катценэленбогенов. Получил многостороннее талмудическое и научное образование. Шауль заботился о благоустройстве еврейской общины. Он построил в городе микву и бани, 9 магазинов, молитвенный дом, иешиву, а также женскую галерею в Большой синагоге города [1, с. 16]. Л. Файнштейн отмечает, что все раввины Бреста до 1805 г. были из рода Шауля. Последним был Яков Мейер Падуа [1, с. 17].

Брест был удостоен высокой чести, когда его выбрали местом заседания первого ваада литовских евреев в 1623 г. В Брест прибыли представители трёх больших общин: брестской, гродненской и пинской. Л. Файнштейн подробно останавливается на постановлении первого ваада литовских евреев, который был, по существу, учредительным, его решения послужили основой для работы последующих ваадов литовских евреев и принятия ими решений. Выбор Бреста местом для ваада можно объяснить главенством брестской общины и данью уважения брестскому раввину Мейеру Волю, сыну знаменитого Шауля Воля [1, с. 98]. В частности, в постановлении ваада 1623 г. было записано, что, поскольку раввин Мейер стар и не может выезжать из своего города, ваад будет собираться в Бресте, пока он жив. Последующие заседания ваада также состоялись в Бресте в 1626 и 1628 гг. В книге «Ир Техила» опубликованы 56 выдержек из постановлений литовских ваадов за период с 1623 по 1761 г. [1, c. 100–115], которые имели отношение к еврейской общине Бреста, а также комментарии к ним [1, c. 98–100].

Вторая часть книги посвящена истории общины с 1835 г. Л. Файнштейн выделяет три крупных события в этот период, называя их трагедиями, так как они глубоко врезались в память всех брестских евреев. Первое случилось летом в 1835 г., когда крупный пожар уничтожил значительную часть старого Бреста. По словам автора, в день шабат сгорело примерно 500 домов в центре города. Оставшиеся без крова жители вынуждены были срочно строить себе жильё в новом городе, так как старый город шёл под снос в связи со строительством крепости [1, с. 207]. Пожар ускорил переселение жителей из старого Бреста в новый город. Правда, на новом месте город стал больше по площади, здесь построили в пять раз больше домов, чем в старом [1, с. 208]. Вторым трагическим событием автор назвал перезахоронение останков со старого еврейского кладбища на новом месте в районе деревни Берёзовка в 1835 г. Когда строили крепостной ров, строители подошли вплотную к стене старого еврейского кладбища, возникла угроза разрушения захоронений. После переговоров с главами общины власти города приостановили земляные работы, а жителям города разрешили перезахоронить останки на новом кладбище. Особые меры предосторожности были приняты, когда приступили к перезахоронению умерших от холеры в 1831 г. Тех, кто извлекал такие останки и переносил их, сопровождали солдаты. От всех требовалось строго соблюдать правила гигиены, мыть руки, переодеваться в другую одежду после завершения работы [1, с. 219]. Третьим трагическим событием Л. Файнштейн называет убийство еврея в 1858 г. в Холь ха‐Моэд (в один из дней между первым и седьмым днём праздника Пессах). Убитый еврей был найден на улице Бреста. У него изо рта торчал кусок некошерного хлеба, пропитанный вином. Следствие установило, что убитым был местный портной, который зашёл в соседний дом получить оплату за свою работу. Два молодых парня напали на него, заткнули ему рот куском хлеба и выбросили его на улицу, где он и умер от удушья. Преступники ушли от наказания, несмотря на обращения родственников в правоохранительные органы [1, с. 220].

Второй период в истории еврейской общины Брест-Литовска, по мнению автора, начался с восстания поляков против царских властей в 1831 г., сопровождавшегося военными действиями, в т. ч. вокруг Брест-Литовска. Город был осаждён, вокруг его появились укрепления, валы, рвы [1, с. 207]. В 1832 г., когда всё улеглось, царь Николай I принимает решение о строительстве крупной крепости на месте города. В 1833 г. начаты были земляные работы. Евреев стали хоронить не на старом, а на новом кладбище на Кобринском форштадте, который евреи из религиозных соображений (согласно запрету тхумин) воспринимали как новый город, так как он располагался примерно в 2 км восточнее старого, т. е. более 2 000 локтей (амоттхума). Раввин Яков Мейер Падуа в связи с выдачей документа о разводе (гетт) предложил для нового города название «БрискД’Лита», а для старого — «Брести», как его называли в старину [1, с. 207].

            В 1847 г. новый город постигло несчастье. Крупный пожар уничтожил несколько сот крупных магазинов вместе с товарами на складах по Шоссейной улице. 12 человек погибли. Из них было семь мужчин, останки которых нельзя было опознать. Вдовам этих погибших грозило лишение возможности выйти замуж повторно. Раввин Яков Мейер Падуа сжалился над ними и предоставил им право выйти замуж [1, с. 219].

Л. Файнштейн отмечает увеличение еврейского населения Брест-Литовска в 27 раз, начиная с 1796 по 1885 г. Особенно этот рост заметен, когда стали строить жильё в новом городе, который имел значительно большую площадь, чем старый город. В Брест-Литовск стали переезжать из других мест Российской империи. По Описанию староства Берестейского 1566 г. 160 домов в Берестье принадлежало евреям [1, с. 77]. На основании ревизских сказок, хранящихся в городской управе, автор сообщает, что в 1796 г. в Брест-Литовске проживало евреев мужского пола 405 человек и женского — 499 в 481 доме. В 1885 г. из 35 тыс. городского населения 25 тыс. были евреи. Автор объясняет такой рост населения интенсивным строительством железных дорог вокруг Брест-Литовска во второй половине XIX в. [1, с. 18].

Л. Файнштейн считал, что гордостью еврейской общины города была её социальная деятельность, забота о синагогах и молитвенных домах, школах, еврейской больнице, доме для престарелых, о бедных евреях. Синагоги и молитвенные дома в старом городе разделили судьбу жилых домов. Пришлось их отстраивать на новом месте. Они сохранили свои старые имена. Появились также и новые. Особенно брестские евреи гордились старинной Большой синагогой, построенной в Берестье в XVI в. Молва о её красоте и великолепии разошлась далеко от города. Однако во время строительства крепости в XIX в. она была разрушена [1, с. 77]. Свыше 10 лет ушло на возведение здания Большой синагоги в новом городе. Только в 1861 г. удалось завершить строительные работы благодаря щедрым пожертвованиям горожан, а в начале следующего года можно было собраться в ней на молитву по важным праздникам [1, с. 210]. Правда, отделочные работы ещё не были завершены в силу нехватки средств. Не было ещё арон-кодеша, пол тоже ещё не был сделан. Многие, кто помнил, как выглядела Большая синагога в старом городе, плакали при виде того, что было в новой [1, с. 211]. Только в 1878 г. удалось собрать достаточные пожертвования, особенно после получения 1 000 рублей по завещанию Хаима Шерешевского, и приступить к завершению внутреннего убранства синагоги. Арон-кодеш, украшенный стеблями и бутонами, покрытыми серебром и золотом, размещался на трёхъярусном возвышении. Четыре мраморные полуколонны, украшенные позолоченными капителями, обрамляли арон-кодеш. Лестница была декорирована узорчатыми решётками из литого чугуна. Сделан был каменный пол. Искусно выполнены кованые пальмовые ветви, украшавшие колонны бимы. Территория вокруг синагоги была обнесена каменной оградой [1, с. 212]. Л. Файнштейн также был автором двух памятных досок на стене вестибюля новой Большой синагоги в Бресте. Они содержали краткую историю новой Большой синагоги. В тексте использовалось словосочетание «Город славы». На этих досках содержалась хронология строительных работ синагоги. В 1851 г. начато строительство здания. В 1866 г. оно было завершено. С 1882 по 1883 г. проведены отделочные работы и украшение внутри синагоги, в связи с чем и установили эти доски. В Брест-Литовске появились 35 молитвенных домов (батей твила). Построена была ещё вторая синагога, которая по стилю напоминала Большую синагогу, но по виду она была более величественная и красивая [1, с. 19].

Предметом гордости общины была её благотворительная деятельность. Средства поступали от сбора с боен и мясных магазинов, мясного налога. Еврейская больница была основана в 1833 г. Она располагала 40 койками для бедных пациентов. После ухудшения экономической ситуации в городе во второй половине XIX в. увеличилось количество бедных, нуждающихся в больничном лечении. Имеющаяся еврейская больница уже не справлялась с потоком больных. В 1876 г. габбаи приняли решение о строительстве новой двухэтажной больницы с современным медицинским оборудованием. Автор сожалеет, что новая больница пока не построена, а старая обветшала [1, с. 215]. Община также финансировала приют для престарелых и инвалидов. В 1876 г. построено было новое большое здание приюта. В нём на пожизненном содержании находились 60 престарелых и инвалидов. В день открытия здания этого приюта было объявлено о создании общества помощи путешествующим бедным ХахнасатОрхим. Ему передали старое здание приюта [1, с. 215]. В 1866 г. Цви Гирш Оренштайн организовал благотворительную организацию, оказывающую помощь вдовам и сиротам. Вторая благотворительная организация Бикур Холим обеспечивала бедных бесплатными или частично оплачиваемыми медикаментами, ухаживала за ними, когда они болели. Эти две благотворительные организации вели свою деятельность совместно. В 1877 г. они приобрели дом для раздачи благотворительной помощи бедным и лекарств больным. Назвали этот дом «Бейт Бикур Холим» [1, с. 216]. Еврейская община окружила вниманием еврейское кладбище рядом с деревней Берёзовка. В 1879 г. на собранные общиной средства была построена кирпичная ограда вокруг этого кладбища [1, с. 214]. В 1884 г. началось строительство вокзала и стали подводить множество железнодорожных путей к нему. Кладбище оказалось рядом с путями. Один из путей должен был пройти через участок кладбища. Кладбищенская ограда в нескольких местах была разрушена. Еврейская община начала переговоры с железнодорожным начальством. После достижения компромисса железная дорога заплатила общине за уступку части участка кладбища и ремонт изгороди 5 500 рублей. Этой суммы хватило на восстановление разрушенной изгороди и приобретение примыкающего участка для еврейского кладбища [1, с. 215].

Книга Л. Файнштейна использовалась при подготовке статей о Бресте в различных еврейских энциклопедических изданиях. Цитаты из книги Л. Файнштейна приведены в книге Х. Зоненберга [4]. Во время Первой мировой войны в Брест-Литовске находился военный раввин А. Тэнцер. Среди развалин разрушенного дома он обнаружил экземпляр книги «Ир Техила», на основании которой он написал книжку об истории еврейской общины Брест-Литовска [5]. Американская переводчица и исследователь Shulamit S. Magnus при подготовке комментариев к английскому переводу книги П. Венгеровой использовала описание жизни брестской общины в XIX в., взятой из книги «Ир Техила» [6].

Синагога Хекдеш

 В 1885 г. Л. Файнштейн уходит с должности габбая Большой синагоги Брест-Литовска, но продолжает свою общественную деятельность в благотворительных еврейских организациях, его выбирают габбаем синагоги Хекдеш в 1885 г. Он руководит строительством этой синагоги, её внутренним убранством. Судьба личной библиотеки и неоконченных произведений Л. Файнштейна печальна. В 1901 г. во время большого пожара в Брест-Литовске сгорел его дом, а в нём вся его библиотека, а также рукописи публикаций, которые он не успел напечатать. Тремя годами ранее, в 1898 г., умерла его супруга Гиттель. 

В Национальной библиотеке в Иерусалиме имеется копия надписей на надгробной плите А.Л. Файнштейна частично на немецком языке, обнаружила Х.Кадмон вместе с автобиографией Файнштейна.

  От тяжелых переживаний Л. Файнштейн скончался 19 тевета или 18 января 1903 г. Община со всеми почестями похоронила его, а на могильной плите поместила эпитафию в стихотворной форме, взятую из его книги «Ир Техила», в которой есть такие слова: «Не для себя, а для покоящихся здесь святых, взялся я за строительство стены и забора вокруг». 

Эпитафия из книги, которую Файнштейн просил нанести на его мацеву

 Надпись была сделана в форме акростиха — стихотворения, в котором первые буквы каждой строки составляют слово. Таким образом, можно прочитать слова: «Арье Лейб, Ф.».

Автор выражает благодарность Ханне Кадмон за предоставленный перевод книги «Ир Техила» и комментарии к нему.

Медведевский О. В.

Литература:
  1. Файнштейн Л. Ир Техила. Варшава, 1886.
  2. Дубнов С. Литературная летопись : материалы для истории литовских евреев // Восход. Санкт-Петербург, 1886. № 8.
  3. Edelman H. GdulatShaul. London, 1854.
  4. Зоненберг Х. История города Брест-Литовска, 1016–1907. Брест-Литовск, 1907.
  5. Tänzer A. Die Geschichte der Juden in Brest-Litowsk. Berlin, 1918.
  6. Wengeroff P. Memoirs of a grandmother: scenes from the cultural history of the Jews of Russia in the nineteenth century / translated with an introduction, notes and commentary by Shulamit S. Magnus. Stanford, 2010.
Источник: Берасцейскія кнігазборы: праблемы і перспектывы даследавання: матэрыялы і даклады IV Міжнароднай навукова-практычнай канферэнцыі, Брэст, 22-25 мая 2018 года / [складальнік: А. М. Мяснянкіна], Брэст 2019, с. 125-138.

Международный день памяти жертв Холокоста

  “Память не только призвана регистрировать события прошлого, но и стимулировать совесть человека. Многообразие наций, религиозных групп и рас имеет большое значение для цивилизации, ибо каждая из этих групп призвана выполнить миссию и внести свой вклад..”(Рафаэль Лемкин Encyclopedia of Genocide, 1999 p.79).

Термин “геноцид” появился в середине 20го века. В обиход его ввел польский историк и юрист Рафаэль Лемкин в 1943 году. Геноцид означает смерть и является тягчайшим преступлением против человечества. Как бы страшно это не звучало, но геноцид относится к числу наиболее распространенных международных преступлений, совершаемых как в мирное время, так и во время конфликтов. Геноцид имеет различные проявления. Он может быть физическим, экономическим, биологическим, политическим, он может быть культурным, когда уничтожаются языковые и религиозные характеристики группы людей. Но сути это не меняет, так как целью геноцида всегда остается уничтожение.

Холокост(“всесожжение”) стал страшным проявлением геноцида. Людей уничтожали только по национальному признаку. Это была катастрофа, которая опустошила и искалечила Европу. В муках и страданиях исчезли сотни европейских еврейских общин и почти половина граждан-евреев. Чтобы подобный геноцид никогда не повторился, шестнадцать лет назад было принято решение ежегодно 27 января отмечать Международный день жертв Холокоста. Некоторые страны день памяти жертв Холокоста, выживших в Холокосте и людей, спасавших евреев во времена Холокоста связывают эту дату с событиями, которые происходили на их территории: Польша – 19 апреля, День восстания Варшавского гетто; Австрия – 5 мая, освобождение концентрационного лагеря Маутхаузен; Украина – 29 сентября, День памяти жертв Бабьего Яра.

Освобождение Маутхаузена 5 мая 1945 года.

 В Беларуси этот День отмечается сегодня, 27 января. В период оккупации Беларусь стала эпицентром массовых убийств, происходивших в то время на континенте. Умерщвляя советских военнопленных голодом, расстреливая и отравляя газом евреев, уничтожая гражданское население в антипартизанских акциях, немецкие войска в 1941-1944 годах сделали Беларусь самым смертоносным местом на планете. Половина населения Беларуси тогда была либо убита, либо насильственно выселена: ни о какой другой европейской стране нельзя сказать ничего подобного. Но память стирается, историю “подгоняют под себя”.

Память о Холокосте, изучение и понимание ужасной человеческой трагедии и ее последствий необходимы для объединения против экстремизма, нетерпимости, дискриминации и любых форм ненависти, агрессии и жестокости.

По инициативе и при поддержке двух британских  благотворительных организаций (Jewish Child’s Day и The Together Plan) и британского еженедельника The Jewish Chronicle сегодня начинается образовательная программа “Making History Together”. Ее целью является изучение истории Холокоста в Беларуси. Участниками программы станут школьники из Беларуси, Великобритании и США. Во время совместных тематических сессий дети будут знакомиться с различными аспектами, связанными с забытыми страницами истории жизни, культуры, традиций и трагедии когда-то многочисленного, а сейчас по сути исчезнувшего, еврейского населения Беларуси. Пока от Беларуси в программе примут участие школьники одной из средних школ Минска, расположенной на бывшей территории Минского гетто. Организаторы проекта очень надеются, что в ближайшем будущем к совместным сессиям присоединятся дети из Бреста и других городов Беларуси. Хочется верить, что через обучение урокам Холокоста юное поколение будет также учиться лучше понимать всю важность защиты прав человека, предотвращения расизма и ксенофобии, уважения к традициям и культуре других и стремления сохранить свои.
“Beware the Holocaust because you could have been a victim.” 

Брискеры всего мира. В Вене презентовали книгу Губенко о Бресте 30-60-х

В австрийской столице Вене прошла презентация книги Владимира Губенко «Брест моей памяти. 30–60-е годы ХХ века».

Организовал ее Венский институт Визенталя Исследований Холокоста.

История Бреста в рисунках и воспоминаниях Губенко вызвала большой интерес у публики. Мы изучаем историю по учебникам, но у каждого народа есть и историческая память, которая передаётся из поколения в поколение. Сейчас наука признала историческую память как источник информации. Из воспоминаний и рисунков Губенко можно не только узнать о том, как выглядел Брест в середине ХХ века, но и увидеть и почувствовать жизнь города в контексте значимых исторических событий.

Открыл презентацию Лео Левин, внук Губенко. Он рассказал об уникальности подобного рода воспроизведения воспоминаний очевидца практически исчезнувшей жизни города. Участие Лео Левина в издании книги «Брест. 1000. Истоки, судьба, наследие» дало ему возможность представить картину истории города над Бугом с основания до 1000-летия.

Брест для австрийской публики не является незнакомым географическим названием. Многие знают город над Бугом как пограничный город, ассоциируют его с Брестским миром, крепостью. Но обнаружились и другие связи, которые делают его узнаваемым: династия раввинов Соловейчиков сделала Брест известным всему миру. При них Брест был духовным центром иудейского населения всей Восточной Европы. Их последователи, ученики живут во многих странах мира и, независимо от гражданства, называют себя брискерами, то есть брестчанами.

На презентации выступала автор книги о Малом Тростенце Вальтрауд Бартон. Она поделилась своими впечатлениями от посещений Беларуси в составе австрийских правительственных делегаций, возглавляемых президентом и канцлером Австрии.
Есть разные способы сохранения памяти, но цель этого одна: не разорвать связь между прошлым и современностью. Австрийское правительство поддерживает много проектов, связанных с трагическими событиями, происходившими в стране в середине ХХ века.

Один из этих проектов — увековечивание памяти почти 10 тысяч австрийских евреев, расстрелянных в Малом Тростенце. В мае следующего года большая австрийская делегация планирует проехать по городам Беларуси. В маршрут включено и посещение Бреста, а также Барановичей, где находится место казни сотен венских евреев.

На презентации присутствовал старший советник по политическим и гуманитарным вопросам белорусско-австрийского сотрудничества при посольстве Беларуси в Австрии Андрей Ярошкин. В связи с недавним официальным визитом Президента Беларуси в Вену и возросшим интересом к Беларуси он предложил организовать в Вене выставку рисунков Губенко с рассказом, чем и как живёт сегодня Брест.

Память — залог счастливого и мудрого будущего. Прошлое исчезнет, если к нему не обращаться. Вольно или невольно, в силу различных обстоятельств, стремительного развития технического прогресса мы легко можем лишиться своей идентичности, своих корней, если будем забывать то, что было до нас. Сохранить историческую память — наша прямая обязанность.

Наталья ЛЕВИНА

Восстановленные изображения Брестского гетто

RECREATING IMAGES OF THE BREST GHETTO


Some donations to the YIVO Library strike a chord by their moral idea and unique concept. This was the case with Vladimir Gubenko’s Brest of My Memory: 30s-60s of the XX Century; Author’s Memoirs and Drawings (Brest, Belarus, 2019. In Russian and English). The book, with its 200 drawings, demonstrates the phenomenal memory of the author, now in his late 80s, who is not Jewish and was a child in the 1940s. His images of the Varburg Jewish neighborhood and the ghetto during WWII are particularly impressive in their details and in his compassionate approach. Gubenko drew with pencil while capturing his non-Jewish friends’ recollections of the ghetto’s destruction. The amateur artist—a physicist by profession—so sharply remembered every building and tree on the streets of his native Brest, that he could easily place the events into the environment of the town. According to Mr. Gubenko’s daughter, Natalie Levine, who donated the book, her father’s drawings often look like scrolls. After finishing one page, he would proceed to the next, and the stories would unveil.

Презентация книги Владимира Губенко «Брест моей памяти. 30-60-е годы XX века»

21 марта в музее «Спасенные художественные ценности» 85-летний брестчанин Владимир Губенко презентовал свою книгу «Брест моей памяти. 30-60-е годы XX века». В нее вошли рисунки, сделанные по памяти и по рассказам друзей. Презентация прошла с участием краеведов, историков, художников, представителей дипкорпуса. Открывая встречу, глава города Александр Рогачук сказал: «Я очень благодарен вам, Владимир Николаевич! Опираясь на таких людей как вы, всех неравнодушных людей, мы решаем задачу — двигать город вперед, исходя из логики его развития, в то же время сохраняя для наших потомков черты города, который был до нас». Фоторепортаж «Брестского вестника», фото Юрия Макарчука.