Хани Авраам

ХАНИ (Chani) Авраам Соломон, сын Иоселя и Двойры (род. 12.01.1890 в Б-Л.), часовщик. Жена: Сара, ур. Гельфанд, швея. Семья проживала в Бресте по адресу: ул. Домбровского, 31.

В августе 1921 у них родился сын Самуил. Будучи юношей, в 1938 вместе с семьей он выехал на жительство в Австралию, в Мельбурн. Участвовал во Второй мировой войне в составе ВВС Австралии. Получил медицинское образование, работал в медучреждениях США и Израиля. Фамилия Хани в англоязычной транскрипции трансформировалась в Чани.

Написал воспоминания «Город с четырьмя названиями» о межвоенной жизни в Бресте-над-Бугом. Оттуда — ряд фрагментов в нашем переводе. Фото Авраама Хани из Госархива Брестской области публикуется впервые.

«…Мой дедушка по отцовской линии эмигрировал в США в начале века, намереваясь сэкономить достаточно денег там, чтобы смочь перевезти свою жену и троих детей. Еврейское население в царской России было бедным, и он не мог позволить себе билеты на всю семью. Ко времени, когда он устроился и раздобыл достаточно денег, разразилась Первая мировая война.

Мой отец был призван в русскую армию и в конечном счете очутился в Киеве и других городах на Днепре. Моя мать, его подруга в то время, последовала за ним туда, и они в конечном счете женились в Екатеринославе (или Днепропетровске, как его теперь называют) только после Революции, в 1917 или 1918 г.

В 1923 г. моя бабушка и две тети уехали в США, чтобы соединиться с дедушкой; однако мой отец остался в Бресте, несмотря на трудности зарабатывания на жизнь часовщиком (и причем хорошим): в городе с населением 60.000 было приблизительно 20 часовщиков и мало часов. Все же он остался. У нас имелись документы, чтобы эмигрировать в США, но с течением времени их срок действия истек, а с началом Великой Депрессии въезд в США стал трудным. В нашем случае мой отец был настроен остаться в Бриске — не из-за большой любви, которую испытывал к Польше, а из-за своей вовлеченности в общинную деятельность. Он был секретарем нескольких организаций типа Handverker Ferein, Еврейского профсоюза, и секретарем Z.T.S., местного Еврейского спортивного клуба. Он был активен в левом движении Поалей Цион, ОРТ (Еврейская торговая школа) и т.д. Он наслаждался престижем своего положения. Он любил свои занятия в еврейских культурных кругах нашего города. Печально, но семья занимала последнее место в его мыслях и планах. Он, конечно, очень мало интересовался мной.

Моей матери приходилось тяжко трудиться, чтобы обеспечить наш скудный доход (главным образом состоящий из даров из США) пошивом женского платья (ее клиентами являлись девушки-крестьянки из близлежащих деревень) и приготовлением еды для субарендаторов. У нее также было мало времени для меня. Так я научился рано в жизни быть независимым.

Бедность и «еле-еле сводить концы с концами» были частью еврейской жизни в небольших городах, где не было никакой промышленности. Но это ухудшалось с созданием нового польского государства, сформированного после полутора сотен лет нахождения в составе России. Новое государство, как предполагалось, было демократическим; но правители Польши, подобно таковым из других недавно созданных государств после Первой мировой войны, не имели никакого понятия о том, что такое демократия, и они, конечно, не питали ни малейшего намерения претворить в жизнь ее (демократии) принципы в соответствии с тем, что было предложено Версальским Договором и Вудро Вильсоном. Евреи были исключены полностью из всей государственной службы, а также из транспорта и принадлежащих государству производственных монополий. Уже в начале 1920-х правительство прибегло к этатизму — своего рода государственному капитализму, который национализировал табачную, алкогольную, солевую, деревообрабатывающую и другие отрасли промышленности. А ведь это были как раз те отрасли, которые евреи создали и в которых они долго занимали ведущее положение. Поскольку правительство взяло над ними контроль, еврейские служащие и рабочие были уволены.

В городе, подобно Бресту, где не было фактически никакой промышленности, евреям, которые составляли 60% его населения в 60.000 человек, приходилось полагаться на мелкую торговлю и коммерцию. Местные лавочники и ремесленники — портные, пекари, мясники, сапожники, фотографы и т.д. — снабжали (обслуживали) крестьян близлежащих деревень, армию и ВВС, которые были массово сконцентрированы в Бресте. Брест был также столицей Полесского воеводства, хотя и располагался на его границе. Следовательно, здесь было много польских государственных служащих-католиков, и лишь немногие из еврейских владельцев магазинов (лавочников) и ремесленников были способны сносно зарабатывать на жизнь.

У некоторых евреев во дворах были маленькие фабрички, производящие, например, мыло, косметику, конфеты и так далее. Немногие профессионалы типа докторов и юристов жили довольно сносно. У них имелись водопровод, внутренние туалеты, радио и даже телефоны — вся недосягаемая роскошь для более чем 90% еврейского населения перед Второй мировой войной.

С другой стороны, были мелкие лавочники и ремесленники, которые изо всех сил пытались сводить концы с концами. Было также много, много нищих, существовавших на милостыню.

Дела шли все хуже, когда разразился всемирный экономический кризис (Великая Депрессия), и те, кто полагался на доллары, присылаемые родственниками из США, пострадали больше всего. Ни одно из всего этого, однако, не привело к нашему отъезду. Мой отец, подобно большинству других, воспринимал статус-кво, как оно есть.

Что касается меня, реальный процесс, приведший к нашему путешествию, вероятно, начался годами ранее, в моем собственном голоде и тоске. Как любопытный и с жадностью читающий подросток, я развил жажду к знаниям и, впоследствии, желание стать доктором. В то время я не понимал, что у побуждения к этим желаниям имелись более глубокие психологические корни. В то время это казалось нереальным сном, не только потому, что я происходил из бедной семьи (что, возможно, было преодолимо), но из-за существующего numerus clausus (еврейские квоты) в государственных средних школах и университетах. Было три частных средних школы в нашем городе, но они были мне не по средствам. Государственная средняя школа была в общем-то бесплатной, за исключением символической полугодовой платы (дважды в год). Эта школа принимала приблизительно двух еврейских мальчиков (юношей) в класс (из 40) — и это было в городе с 60%-м еврейским населением! Ситуация была даже более парадоксальна, потому что только богатый еврейский ребенок, родители которого могли подкупить учителей, имел некоторый шанс поступить в эту «бесплатную» государственную школу.

Чистое упрямство привело к успеху. Зная, что я не мог позволить себе частную школу, я просидел три раза на вступительных экзаменах в государственную среднюю школу и провалился дважды. К третьему разу их вывело из себя мое упорство, и они позволили мне поступить. Я узнал это позже от моей учительницы по латыни. Так или иначе я стал опытным на латыни, и я был ее любимцем. Однажды она сказала: «Боже, как годы пролетели! Вот ты уже готовишься к выпускным экзаменам. А лишь несколько лет тому назад священник (католический учитель религии) во время педсовета, отбирающего поступивших в школу, твердил: «Если мы не дадим этому маленькому еврею поступить, он вернется в четвертый и в пятый раз на вступительные экзамены».

В нашем классе было два еврейских мальчика. Я был принят моими одноклассниками и не испытал никакого антисемитизма. Благодаря моему атеистическому происхождению, я легко адаптировался к нееврейской обстановке. Ни один из моих родителей не был ортодоксальным религиозным евреем. Они сочувствовали «Бунду», хотя мой отец был активистом левого Поалей Цион. Я читал много еврейской литературы в детстве, но я не знал иврита и слабо знал еврейские религиозные законы. Мое воспитание было на идише, но оно исключало еврейские традиции. Большинство своих подростковых лет, в возрасте от 12 до 17, я провел среди польских иноверцев. Мой язык дома медленно изменился от идиша к польскому, но я никогда не дрейфовал к ассимиляции. Я всегда был горд и останусь гордым своим еврейским наследием. Этой гордостью я обязан в значительной степени моему городу Бриску.

…В начале 1937 г. я пошел на собрание организации еврейских студентов «Mасада». Парень из другой школы, которого я обучал латыни, уговорил меня посетить её. Присутствовала приблизительно дюжина членов. На собрании выступал юрист из Варшавы, который навещал родителей в Бриске и, как я позже узнал, закончивший ту же самую польскую среднюю школу, которую я посещал, приблизительно семью или восьмью годами ранее. Он, как известно, уступал только Жаботинскому в красноречии. Мне было любопытно увидеть, будет ли он соответствовать своей репутации.

Я не был разочарован. Менахем Бегин был действительно превосходным оратором и, хотя аудитория была маленькая, он говорил с пафосом и энтузиазмом. Предмет не был нов: безнадежность нашего будущего в Польше и срочная необходимость в нашем собственном государстве в Палестине. Он говорил на польском, но при этом использовал некоторые словесные обороты на идише или немецком. Я заинтересовался и вступил в «Масаду», студенческое крыло Ревизионистской партии. Меня попросили написать для его журнала, также называвшегося «Масада». Я написал о своей дилемме еврейского мальчика в польском окружении, пытающегося самоидентифицироваться. Моя статья, простая, но искренняя, впечатлила руководителя группы, и меня попросили стать ее секретарем…»

Источник: Информационный бюллетень Belarus SIG.

Перевел с английского Борис ФИЛЬКИН